ОНА КОРМИЛА МАЛЕНЬКИХ ЗАЛОЖНИКОВ ГРУДЬЮ
«Этот волк навел на меня
автомат, увидев, что сцеживаю детям молоко»
Вот осень и
прошла — осень, начавшаяся Первым сентября в
Первой школе. К началу этой зимы лучше в Беслане
не стало никому. А хуже — уж точно четырем семьям,
дети которых так и не найдены, официально они в
розыске. И значит, пока ни тел, ни похорон, ни
поминок, ни детей. Георгия Агаева, Аслана Кисиева
и Зарины Норматовой, все — 1997 года рождения. И
одиннадцатилетней Азы Гумецовой…
Жорик
Зифа, мама второклассника
Жорика Агаева, почти никогда теперь не покидает
своего дома — она ждет.
— Вдруг Жорик вернется, а
меня нет! Что же это получится? — говорит Зифа,
улыбаясь куда-то внутрь себя. — Я знаю, в городе
меня считают сумасшедшей. Но это не так. Я просто
уверена: мой Жорик жив, его где-то держат.
Семьи, в которых дети до
сих пор числятся пропавшими без вести, делятся в
Беслане на два фронта. Одни верят, как Зифа, что их
дети в заложниках. Другие — что мертвы и останки
похоронил кто-то другой. Отсюда и выбор
маршрутов. Зифа допускает для себя только два.
Первый — на ближайший перекресток, толкая
коляску одиннадцатимесячной Викочки, своей
младшей дочки, и долго всматриваться вдаль,
откуда, верит Зифа, рано или поздно появится
Жорик. Второй — в детский садик «Голубой
вагончик», куда ходил Жорик до школы. Сюда она
относит конфетно-вафельную гуманитарную помощь,
которая положена ей и Саше, старшему сыну,
пошедшему в пятый класс, — за то, что были в
заложниках.
— Детки поедят конфеты, —
объясняет Зифа с нежностью, — и будто помолятся
за Жорика. Ему и полегчает. ТАМ.
Но где это — ТАМ? Неясно.
Никому. И Зифе тоже. Значит, все же — сошла с ума?
Но что такое — норма? Ждать своего пропавшего без
вести ребенка, даже когда все вокруг
разуверились? Или не ждать, и психическое
здоровье состоит именно в этом?..
Странность Зифы Агаевой
имеет такие причины, что не дай вам Бог. Зифа — та
самая женщина, которая, будучи заложницей,
кормила детей грудью. У нее было молоко из-за
Вики. И Зифа давала свою грудь всем, кто сидел
рядом, — сначала, а потом — сцеживая жизнь по
капельке. В ложку, которую дети передавали друг
другу.
— Сначала дети грудь
просто так сосали. Как полагается, — говорит
Зифа.
— И большие?
— Конечно. Подползали и
сосали. И мой Саша — ему десять, с удовольствием
приловчился. А Жорик не хотел. Тогда я сняла с
Жорика его новые мокасины — папа им с Сашей купил
перед 1-м сентября, нацедила в ботиночек, чтобы
Жорик не стеснялся попить моего молока. А мокасин
все тут же впитал, он же кожаный… Я расстроилась.
Другой мальчик, Азамат, видя, как я пихаю детям
грудь, толкнул свою бабушку: «Бабушка, дай мне
молока!». А она: «Какое молоко в мои-то годы!».
Тогда я: «Подползай, Азамат! Я и тебе дам молока, а
Жорик на твое место пока уползет». Так и сделали.
И это все заметил тот, что сидел на детонаторе —
напротив нас. Он был похож на волка. Заметил, как я
даю грудь детям, — и навел на меня автомат,
прицелился. Я не боялась, что он меня убьет. Я
боялась, что он меня убьет на глазах у моих детей.
И тогда я придумала, как его обхитрить…
Сегодня много разговоров
о том, кто виноват в Беслане. Путин, Дзасохов,
Зязиков… Виноваты, конечно. Но правда состоит и в
том, что ни Путин, ни Дзасохов, ни Зязиков не
подговорили того, на детонаторе, держать на
прицеле кормящую женщину — он все решил сам. Хотя
выбор был: сделать вид, что не заметил эти
«завтраки, обеды, ужины», или вскинуть автомат…
Входит Тамерлан Агаев,
папа Жорика, Саши и Вики, муж Зифы, они женаты
двенадцать лет. На осунувшемся лице Тамерлана —
маска горя и, наверное, агрессии. Но он быстро
оттаивает, и оказывается, что и Тамерлан сегодня
жив одним: этой истовой верой Зифы, что сын жив и
вернется.
А Зифа продолжает:
— Я выпросилась в туалет.
Не скажу, чего мне это стоило… Я специально так
решила — можно было ведь и под себя, никто уже не
обращал внимания. Но туалет был в кабинете. Я
решила, что там-то, в ящике у учительницы, должна
же быть чайная ложка! И действительно: я быстро
нашла красивую ложечку, на ручке цветочки
выгравированы… Схватила — и так радовалась, что
с ложечкой вернулась и можно было сцеживаться
тайком. Кормить детей стало намного легче и
безопаснее. Я и сама потом молоко с ложечки
лизнула — ничего, вкусное. А как на меня с
завистью женщины смотрели, что у меня есть это
молоко… О, как они на меня смотрели! Когда
меня принесли в операционную после штурма и
стали раздевать, ложечка выпала. Врачи: «А это что
такое?». Я — им: «Не смейтесь. Это моя ложечка, я в
нее сцеживала молоко для детей». И в операционной
наступила полная тишина. Я помню эту тишину, она
длилась долго. Я не сумасшедшая — я все помню…
Мне — 33. Я так боялась этого возраста. И вот
случилось… Знаете, третьего в зале было очень
тихо. И террористы куда-то ушли, их было мало с
нами. Мы уже по проводам ползали — было все равно.
У меня начались галлюцинации, будто я в гробу.
Жорик, наверное, испугался и от меня отполз.
Потом Зифу взрывной
волной вынесло через окно. Известно, что все, кто
сидел вокруг нее, сгорели, а она выжила. Хотя
пол-лица раздроблено — были операции, и
предстоят еще, а четыре осколка в ней так и
поселились — опаснее трогать, чем оставить.
— Но мне эти шрамы и
осколки — все второстепенное. Главное — Жорик.
Когда он вернется, мы отметим третье его
рождение, — все повторяет и повторяет Зифа. — Я
так буду кричать: «Люди! Жорик вернулся!».
И на лице ее —
счастливейшая улыбка.
— Ни один кулек за порог
моего дома не внесут! Жорик жив! — это уже в
отчаяньи…
Кулек — это
бесланский осенний новояз. Кульками тут называют
останки, которые привозят из Ростова, с
опознания. Среди ростовских «кульков» Жорик
не обнаружен… Да, там есть мальчики примерно
такого же возраста. Но — не Жорик. Тогда чьи они? И
почему нет тех, кто требует эти «кульки»?
И снова Зифа — уже тихо,
шепотом:
— Я никогда больше не съем
малинового варенья. В первые два часа нам было
так страшно, Саша куда-то пропал. Жорик кричал:
«Он его убил!». А я: «Это кино снимается». А Жорик:
«Но почему так по-честному? И что это льется к
нам?». И я: «Малиновое варенье, Жорик».
Асик
Марина Кисиева, тридцати
одного года — исполнилось 1 ноября и поэтому уже
не отмечалось, — живет в селении Хумалаг. После
Первого сентября ее семья сократилась вдвое:
Марина потеряла мужа Артура, который повез сына в
школу на линейку, и сына Аслана, Асика, семи лет,
ученика 2 «а», и осталась лишь с младшей дочкой,
пятилетней Миленой.
Милена серьезна не по
годам и поражает тем, что вообще не спрашивает,
куда делся Асик. Просто наотрез отказалась
ходить в детский садик. И безмолвно падала в
обморок, когда женщины в доме начинали рыдать.
Артур, муж Марины, был
«лучший отец класса», как позже скажет о нем
учительница Асика Раиса Камбулатовна
Дзарагасова-Кибизова. Это Артур настоял, чтобы
Асика из Хумалага возили в лучшую школу Беслана.
Да и что значит — «возили»? Он сам и возил, хотя и
работал, и учился. Марина показывает его
последнюю курсовую работу — «Правотворчество»
на юрфаке Пятигорского филиала Российского
торгово-экономического госуниверситета. Только
за день до Первого Артур вернулся из Пятигорска,
чтобы обязательно самому повести сына в школу.
Марина тоже собиралась, но осталась дома
совершенно случайно.
— Зачем я осталась? Я бы
его вывела! Асик — маленький, лопоухий,
худенький, смешной. Любимчик всех. И очень
стеснительный, — говорит Марина, складывая брови
домиком, собирая силы, чтобы не плакать при
Милене.
Зато теперь все время
плачет Нонна Кисиева — мама Артура и бабушка
Асика, она живет во Владикавказе, но сейчас
приехала в Хумалаг. Когда в семье обсуждалось, в
какую школу определить способного Асика, Артур
попросил мать забрать мальчика к себе, чтобы он
посещал во Владикавказе лучшую школу и учился
по-русски — в Хумалаге люди говорят все-таки
по-осетински, а на будущее — для института —
стоит получать образование по-русски… Так
считал Артур. Однако бабушка Нонна отказалась,
боялась не справиться со столь ответственной
задачей — как миллионы других бабушек.
Сегодня бабушке Нонне
тяжело настолько, насколько невозможно ничего
исправить. Тела Асика нигде нет. А Артур
погиб — его расстреляли сразу, 1 сентября.
Террористы отделили мужчин на работы по
строительству укреплений и развешиванию
взрывных устройств.
— Люди говорят, —
объясняет Нонна, — Артур сказал: «Чтобы я своими
руками детей убивал!». И его убили.
И вот Асик остался в
зале без папы. Тогда он подполз к своей
учительнице Раисе Камбулатовне и почти до конца
был с ней, постоянно спрашивая: «Где Артур?».
— Меня удивило, что «не
где папа?», — медленно, как и положено
учительнице начальной школы, произносит Раиса
Камбулатовна. — Думаю, он все понял, но боялся
ясности.
Раисе Камбулатовне 62 года
— Первого сентября у нее был как раз
сорокалетний юбилей педагогической
деятельности. Раиса Камбулатовна, как многие
учителя с огромным стажем, имеет гордую посадку
головы и прямой стан — даже сейчас, когда в
Беслане от полного сумасшествия на почве
неизвестности — как идет следствие и кто
виноват, — началась кампания поиска «убийц»
среди выживших учителей, умело спровоцированная
спецслужбами и сотрудниками прокуратуры.
— Да, переводят
стрелки на выживших учителей — мол, они не
выполнили свой долг до конца перед детьми и
виноваты, что выжили, а дети нет. Не верьте, что
кто-то кого-то мог спасать. Перед взрывом и
после взрыва уже никто никого не мог спасать.
Долг педагогов там был один: быть старшим
товарищем, показывать пример и быть опорой для
детей. Все так и было. Но только до взрыва. После
взрыва поддерживать уже никто никого не мог.
Третьего к тому же у всех наступило отупление.
Галлюцинации… Сколько я Асика ни берегла, но в
последний момент не уберегла. Первого мы вошли в
спортзал с первой же волной, потому что
расположение нашего класса, 2-го «а», на линейке
было впереди, близко к дверям. Я села в зале
впереди своего класса. За спиной — ученики с
родителями. Взрывчатка висела надо мной. Артур
Кисиев был с сыном, как все. Боевики сказали:
«Всем молодым папашам выйти вперед». Через пять
минут их застрелили в коридоре. Так два моих
ученика остались без отцов — Мисиков и Кисиев. Я
сказала своим детям: «Детей стрелять не будут».
Асик лежал у меня в ногах и просил кушать. Я
делала все, чтобы накормить. В первый вечер был
такой случай. Рядом с нами находилась молодая
мама с маленьким ребенком. Он плакал, она его все
качала, но он не унимался. Сначала боевик
прицелился в нее — мол, уйми. Потом глубоко
вздохнул, достал бутылку с водой и подал: «Это моя
вода, дай ребенку. И еще две мои конфеты. Через
платок дай ему пососать». Мать испугалась, что
отрава. Но я ей сказала: «Нам все равно не уйти
отсюда живыми, пусть хоть ребенок сейчас
успокоится». Она отломила кусочек одного «марса»
и дала через платок сосать своему малышу.
Остальное — полтора «их» «марса» — я спрятала за
спиной. Осторожно отломила больший кусочек
Асику. Другие кусочки тихо раздала детям из
своего класса. На вторую ночь, когда с водой стало
совсем плохо и никого не пускали в туалет, я
сказала детям: «Дуйте под себя». И они
расслабились и стали так делать. Мальчикам дали
кубышки из бутылок, чтобы они писили в них. Я
сказала: «Пейте из этих бутылок». Дети
брезговали. И тогда я первая отхлебнула мочи
своего старшего ученика — шестиклассника, это
мой класс, когда они были в начальной школе. Я
даже нос не прикрыла, чтобы дети поняли, что не
так страшно. И после меня они стали пить. И Асик
тоже. Утром 3 сентября Карина Меликова,
пятиклассница, вдруг неожиданно отпросилась в
туалет — ей позволили, и тогда Эмма Хасановна
Каряева, ее мама и наша учительница начальных
классов, велела ей тихо нарвать листиков с
комнатных растений в кабинете — потому что в
туалет пускали в кабинет, где в полу прорубили
дырку. Карина, умница, смогла нарвать
листиков, переложить их между тетрадными
страничками и принести в зал. Мы раздали детям
эти листики. И Асик так ел во второй день. А Эмма
Хасановна и Каринка погибли. Обе. Кто
виноват, что я Асика потеряла в последний момент?
Перед штурмом многим было очень плохо. Люди
лежали без сознания. На кого-то уже наступали
другие. Таисе Каурбековне Хетагуровой,
учительнице осетинского, стало плохо, я поползла
к ней, чтобы оттянуть к стенке, иначе бы ее
затоптали… И оставила Асика. И — все. Я не
слышала ни взрыва, ни стрельбы. Просто мир пропал.
Я очнулась, когда на меня наступили спецназовцы.
Прошли по мне, и я стала себя ощущать, начала
выползать. Рядом были трупы, друг на друге,
штабелями. Почему я осталась жива? А не они?
Почему погибли семь моих
учеников-второклассников? А не я, которой уже 62? И
где Асик? Он каждую ночь перед моими глазами —
ползет ко мне, как мышонок… Марина, мать Асика,
еле жива, я знаю, я встречалась с ней…
…Марина листает тетрадки
Асика — это главное ее занятие. Марина сходила в
школу, перерыла все, что было в кабинете 2-го «а», и
нашла тетрадки Асика за первый класс. Часами
Марина перечитывает пять строчек единственного
контрольного годового диктанта, который судьба
подарила ее сыну. «Восемнадцатое мая. В саду
растет шиповник. На нем хорошие душистые
цветочки…». И опять: «Восемнадцатое мая…». За
спиной у Марины, упершейся взглядом в эти
тетрадки, — кровать. На ней — любимые вещи Артура
разложены: открытая пачка сигарет, его зачетка,
его студенческий, его курсовая. И его портрет —
строгое лицо, задумчивые глаза. Милена движется
перед портретом в абсолютном молчании — так
странно.
— Мне кажется, она
понимает, но не хочет ясности, — объясняет Марина
поведение дочки ровно тем же, чем Раиса
Камбулатовна — поведение Асика в зале. — Первые
два месяца мне вообще было все равно. Я никуда не
выходила. Забросила дом, девочку, она стала мне не
нужна… Я сама по себе была… Кран не могла
открыть. Не могла слышать звук льющейся воды.
Почему детям не давали пить? Меня раздражало, что
все продолжают есть и пить после 1 сентября… Я
сходила с ума. Да и сейчас схожу.
— Психологи бывают у вас?
— Нет. Ни одного звонка от
психологов.
Марина показывает письмо,
которое ей принесли домой с новым ранцем —
гуманитарную помощь для Асика «от школьников
Санкт-Петербурга». Зачем, когда всем известно,
что Асика нет? Письмо «от девочки Ируси 14 лет»:
«Ты пережил эти страшные дни — ты молодец!..». И
дальше — предложение быть друзьями по переписке.
— Как мог наш адрес
попасть в список живых? — спрашивает Марина и
теперь уже плачет от обиды за чье-то
бесчувственное головотяпство. — Ранец — это
невыносимо. Психологическая помощь наоборот. Я
теперь понимаю, что мне никто не поможет. Надо
что-то делать самой. Хватит сидеть.
Движением руки Марина
будто отводит свое горе на полсантиметра от себя
в сторону. Она говорит, что решила ходить и
требовать, а не тупо ждать, что кто-то принесет
какую-то весть.
Однако требовать
непросто. То жестокое положение вещей, что
привело к горю в доме Кисиевых, укладывается во
фразу: «И в Ростове Асика нет». В Беслане эти
слова означают: генетическая экспертиза,
официально проведенная теперь уже над всеми
«фрагментами», доставленными после 3 сентября в
Ростов, показала, что останков Аслана Кисиева
среди них не обнаружено. Нет мальчика — но нет и
тела. Зато в Ростове есть два мальчика примерно
того же возраста, что и Асик. Значит?
Значит, впереди —
эксгумации, запрограмированные теми, кто
принимал решение поскорее всех похоронить,
«чтобы люди не мучались». В Ростове, в
известной военной судмедлаборатории, где
опознавали тела, увы, делали это — как бы
выразиться покорректнее — подчиняясь властному
заказу «побыстрее», и политизированная спешка
выродила монстра — худший из возможных
вариантов. Многие в Беслане уже сознают: новое
кладбище-полигон по дороге в аэропорт, кладбище,
которое не смог бы придумать и Хичкок, — так вот,
его придется перекапывать…
— Все наши считают, что
Асик у чужих, — продолжает Марина, — что кто-то
забрал его и теперь боится нам отдавать.
Встречалась с родителями Азы Гумецовой и готова
присоединиться к ним: забрать в прокуратуре
списки мальчиков того же возраста, что и Асик, —
но тех, у которых уже состоялись похороны, ходить
по домам, просить их снова сдать кровь.
— В прокуратуре на двести
процентов уверены, что дело в неправильных
захоронениях, — объясняет Марина.
— В прокуратуре просят
помощи родителей?
— Нет, но намекают. Когда
захоронившие «свои» останки сдадут во второй раз
кровь, их сличат с теми телами, кто есть в Ростове.
И тогда что-то прояснится…
Это означает: Марина будет
ходить по домам и подвигать семьи к эксгумациям.
Сотрудники прокуратуры боятся это делать —
боятся гнева народного. И перекладывают на тех,
кому хуже всех. Очень «наш», очень
государственный подход.
Аза
Первыми в Беслане этим
стали заниматься — ходить по домам и просить
людей снова сдать кровь — Саша Гумецов и Римма
Торчинова, мама и папа Азы Гумецовой.
— Чтобы с ума не сойти.
Если по правде, просто чтобы что-то делать, —
объясняет Саша.
И он, и Римма — конечно,
люди героические. Это очень сложно — живя
сегодня в Беслане, отважиться на путешествие из
дома в дом, чтобы уговаривать пап и мам,
похоронивших своих детей, добровольно начать
движение к раскопкам свежих могил…
— Сначала мы, естественно,
верили, что Аза в заложниках, — продолжает Саша,
черный от горя и самоистязания — он не спит всю
эту осень, убивая ночи казнью самого себя за то,
что не спас дочь. — Постепенно мы с женой стали
понимать, что ее в заложниках нет. Ведь 4 сентября
такое тут творилось: опознавали по трусикам,
потому что по всему остальному тела узнать было
нельзя. В Ростов же везли только тех, кто был
черного цвета… Но и Ростов не смог принять
такого количества трупов, и многих, черных,
оставляли здесь, без экспертизы. Их забирали по
домам… По трусикам… Но город наш маленький, тут
нет бутиков, и у многих были одинаковые трусики, с
одного базара. Вот и перепуталось все. Мы
понимали это, сами по моргам ходили, каждый
пальчик осматривали, в каждый мешок заглядывали.
— Как вы это выдержали?
У Риммы ни один мускул на
лице при этом неловком вопросе даже не дрогнул:
— Я сказала себе: «Хуже,
чем им, детям, ТАМ, в школе, быть не может. Жалеть
себя я не могу». И не жалею. Сейчас вопрос для нас
только в том, чтобы похоронить своего ребенка —
выполнить последнее для Азки. В Ростове есть
неизвестная девочка, похожая на нашу возрастом,
— но не наша. Значит, у кого-то лежит наша,
возможно, вместо этой девочки. Но цепочка, кто
чей, может оказаться очень длинной. Мы это
сознаем.
— Цепочка эксгумаций?
— Конечно. В списке,
который нам дали в прокуратуре, 38 адресов — где
могли похоронить не свою. 38 погибших девочек
примерно такого же возраста и телосложения. Главное,
что мы уже на правильном пути: если количество
останков в Ростове и число разыскиваемых
совпадает — значит, дело в ошибках при опознании,
и все они здесь… Только перепутаны.
…1 сентября Аза впервые
пошла в школу одна — «без мам и цветов», как
договорились они, закадычные подружки из 6-го «г»,
начинающие взрослеть. Света Цой, кореянка —
единственная у мамы Марины Пак, Света-танцовщица,
Света-придумщица, Света — солистка Театра
детской моды… Свету нашли 27 сентября — через
генетический анализ, потому что она была
неопознаваема и без ног.
Вторая подружка — Эммочка
Хаева. Из которой энергия буквально
выплескивалась — она стихи выдавала экспромтом.
Пока бежала по утрам в школу, со всеми соседями
успевала поздороваться, всех окрестных бабушек
спросить о здоровье… Тоже погибла. Но хоронили в
открытом гробу. Повезло.
И Аза — единственная и
обожаемая дочка Риммы и Саши. Римма не работала —
давала Азе все, что можно было дать в Беслане.
Танцы, пение, языки, кружки.
— Это были люди 21-го века.
Я так их троих про себя называла, — продолжает
Римма. — Хотя нехорошо хвалить своих детей. Но
они были — не мы. С активной жизненной позицией.
Хотели многого. Наша Аза — всегда со своим
мнением, обо всем. Философствовала.
Римма показывает обычную
школьную анкету — такие заполняют миллионы
детей средних классов, и, как правило, формально:
ФИО, кем хочешь быть, интересуюсь Шварценеггером
или Петей из соседнего класса. Азина анкета
другая. «Вопрос: Что тебя больше всего волнует?
Ответ: Россия». Вот так. Родители нашли анкету
только после Первого сентября. Как и сочиненные
ею, видимо, накануне, стихи — листок оказался
запрятан в кресле, между подлокотником и
сиденьем. Почему?
«Я уйду туда, туда,
Где все есть и где все
можно, — читает вслух Римма. —
Надоело больше ждать,
Это просто невозможно.
Это все произошло
И не рано, и не поздно.
Потому что навсегда,
Потому что все так сложно.
Мне билет заказан в рай,
И туда добраться скоро
Первым рейсом я смогу…
Это будет чуть попроще…
Недоговоренность —
очевидная. Но и провидение — также очевидное.
…Известно лишь, что
Эммочка, Света и Аза были сначала разметаны по
спортзалу, но 3 сентября им удалось переползти
друг к другу — у Мадины Сазановой, еще одной их
одноклассницы, был день рождения, и они решили
отметить праздник вместе. Сидели — их видели —
как раз под тем окном, где подорвали стенку, делая
отверстие, чтобы дети смогли выбегать… И значит,
за то, чтобы другие спаслись, все, кто сидел у
стенки, отдали свои жизни.
— Я не слышала, чтобы
кто-то сидевший в этой части зала спасся, —
подводит черту Римма. — Осталось только
похоронить Азу. И все.
То есть ходить по адресам,
по списку. Как на работу.
Вместо
постскриптума
Невозможно уважать
госмашину, воспроизводящую для своих граждан
самые худшие сценарии — то «Норд-Ост», то Беслан.
Но смотрите: что творится сегодня? Тихо, но верно
государство скидывает с себя ответственность за
все. Допустили эксгумации? Пусть расхлебывают
именно те, кому хуже всех. Столкнем семьи
похоронившие и семьи не похоронившие — и,
глядишь, против Дзасохова и Путина митинговать
не пойдут. И — правды от следствия еще долго не
востребуют — не до того будет...
Где эта чертова
психологическая служба, «налаженная в
достаточном количестве»? Где поет свои песни
Зурабов? На докладе у Путина об успехах? Где
правительство, именуемое федеральным?
...Государство
самоустранилось от всего. Беслан — в глубоком
одиночестве. Тихо сходит с ума.
Анна ПОЛИТКОВСКАЯ,
обозреватель «Новой», Беслан
02.12.2004
|
