КОРОТКИЕ ВСТРЕЧИ СО СТРЕССОМ
Завороженный ужас —
привычное состояние у экрана
Смотрите? Я
тоже смотрю. Вы вообще какой телезритель: заядлый
или балующийся? В учебниках по социальной
психологии говорится, что если в день вы смотрите
телевизор часа четыре и больше (это тысячи часов
в год), значит, вы заядлый.
И я «заядличаю» уже
несколько дней, сознание мерцает, как телевизор в
темной комнате. Трудно только в первый день
выдержать сразу четыре часа, коченеешь как-то,
эмоционально обомжевываешься. Будто поселилась
на вокзале.
Я на
вокзале. Это студия так сделана — под вокзал, там
еще поезд все время ездит на заднем плане, везет
людям встречу с близкими. Программа называется
«Короткие встречи». Игорь Кваша с Марией
Шукшиной давно ведут такую программу, где людей
находят, но… Как-то там все тактично,
сострадательно, медленно… Такие вещи не живут
долго в памяти — слишком все по-человечески. А
здесь в детский реабилитационный центр приходит
корреспондент и спрашивает: «Кто из вас Сережа?».
— Это я, — отзывается
мальчик лет десяти.
И везут его в Москву, где
уже сидят на вокзале-студии его мама и бабушка.
Пять лет они его не видели — отец увез. Письма
писал, потом перестал: спился. Сережа позже
расскажет, что приблудился к строителям, жил с
ними в вагончиках — хорошо там к нему относились,
кормили. Но стройка закончилась, он скитался,
потом попал в реабилитационный центр. И вот
теперь его с поезда — на сцену, посадили между
мамой и бабушкой. Он их видел в последний раз
малышом — теперь глядит подростком.
— Ну что, Сережа? —
требовательно, с каким-то даже металлом в голосе
спрашивает ведущая, — с кем ты останешься?
Вернешься в реабилитационный центр? Или поедешь
домой с мамой?
— Не знаю, — мучительно,
болезненно морщась, говорит мальчик, — даже не
знаю.
— Сережа! Поезд ждет! Что
ты решил? — продолжает ведущая. И очень
требовательно через пару секунд:
— Сережа! Говори!
Бабушка и мама, причитая:
«Ну как же это, все тебя ждут, мы так тебя ждали,
готовились…».
— А где вы были, когда я на
стройке… — ну не может ребенок сразу
отреагировать, застрял в каких-то внутренних
пустотах. Выбило его внезапным этим теледобром,
как взрывом. Он под завалами. Вытащат? Спасут?
— Сережа! Итак… — не
унимается ведущая, — Сережа! Мы ждем…
Отворачиваясь, плача, не
глядя на родных (посмотришь — расслабишься),
мальчик принимает решение к ним не
возвращаться… Поезд везет его назад, в
реабилитационный центр. Студия аплодирует.
Может быть, «окнами»,
«стеклами», «голодом», «запретными зонами»
огрубленные, мы просто уже не можем знать, где в
самом деле зоны, по-человечески запретные? Мы
столько пережили запредельных, но понарошечных
откровений. Так много людей истекло на наших
глазах клюквенным соком, столько было стонов
«раненых помидоров»… Завороженный ужас —
привычное состояние, мы просто смотрим, мы не
знаем. Настоящий это мальчик или нет? Боль у него
настоящая? Но если да, то все случившееся для него
по силе травмы равно тому, что чувствуют жертвы
терактов. Спросите у любого психиатра: сиротство
по последствиям для детской психики, шок от таких
вот коротких и ни к чему не ведущих встреч
переживается ничуть не легче… А если это
все-таки был маленький гений — актер? Или дети из
Беслана? Могли ли их сыграть дети-актеры в шоу
Гордона? Как вы считаете? А если они настоящие, то
как это стало возможным приглашать их в шоу?
Вы вообще
видели это шоу? Оно так и называется — «Стресс».
Странно все-таки смотрится здесь ведущий, правда?
Как переодетый волк: «Ребятушки, козлятушки…».
Там, где-то за пределами студии, проходит ось зла,
а здесь защитник, «доброумышленник» Александр
Гордон напрямую из студии в эту ось пробивается:
«Мэр города такого-то! Поставьте женщинам
телефон, они делают доброе дело…». Он знает
точно, кто виноват и что делать. Он хороший.
В сказках и в комедиях
обычно когда герой вот настолько подчеркнуто
хороший, непременно у него ус отклеится, парик
слетит или маска спадет… Я сейчас даже не говорю
про ту передачу, где были дети из Беслана, я даже
не возьмусь про ту передачу говорить…
Я про следующий сюжет: в
студии — женщины-правозащитницы из Сочинского
района. Они буквально спасли 15-летнего Витю,
беглеца из северного городка. Мальчик просил
милостыню и теперь вот, уже в телестудии,
объясняет, что милостыню просить его заставил
«этот черный таджик». Правозащитницы в рассказе
своем о «хозяине» мальчика говорят не иначе как
«этот товарищ». Подразумевается — мошенник,
бандит, гад, и это нормально, потому что так оно,
наверное, в действительности и есть. Ведущий
обобщает:
— А как этот
узбек-таджик-оглы вообще там оказался?
И это он не потому так
говорит, что «привет милиции, я свой». Нет,
слишком сама роль пафосна, невозможно же все
время держаться в рамках роли цивилизованного,
гуманистического кого-то, «ну ребятушки, ну
козлятушки…», сколько же можно?
— Ты работу-то там у себя
пробовал найти? — с интонацией прямо-таки
отеческой спрашивает ведущий у Вити.
А Витя работает. Мать
больна, дома все детишки младше. Отец бросил. Ему,
напомню, 15. Он и в Сочи-то подался от безнадеги,
безысходности. А ведущий теперь про планы
спрашивает. Самое время спросить: хочет Витя в
техникум, чтобы выучиться на сварщика?
— Сделаешь? — спрашивает
ведущий.
— Сделаю, — через паузу
отвечает мальчик
Все. С Витей разобрались.
Аплодисменты.
Уходим? Вы
куда попали? Я в вечерние новости на Первом
канале. Здесь гость из Института социологии
Михаил Горшков, и он все объясняет — у нас,
оказывается, 36 процентов населения вообще не
хотят быть богатыми. Вот в чем все дело. Иные мы
все-таки люди, иные у нас ценности. Неуклонно
растет количество населения, довольного своими
доходами. Крепнет и увеличивается средний класс.
Бедных на всю страну всего семь процентов. И это
— в основном дно, опустившиеся люди, так говорит
господин Горшков. Ими конечно же надо заниматься.
Пропускная способность
сознания заядлого телезрителя (моего сейчас, к
примеру) равна возможностям центральных
магистралей Москвы вечером в пятницу. Это
внимание водителя в мертвой пробке, он поначалу
идет на любой маневр даже ради каких-то
миллиметров. Уходит влево, а правая полоса вроде
как слегка двинулась, он вправо — встала правая.
Там реклама, здесь новости, и здесь те же новости.
Бесполезность, безрезультатность каких-то
действий рождают ощущение полного аута,
беспомощности. В таком состоянии — рассеянном,
свободно плавающем — внимание может быть
схвачено чем угодно. Вы застреваете, к примеру, на
Горшкове, слушаете и думаете: все давно уже у всех
наладилось, все процветают, только вот я один
такой лох. Или рассуждаете рационально: ну… вряд
ли средний класс растет, здесь, наверное,
путаница в терминах. Вот, к примеру, знакомый из
провинции получает копейки, крутясь на двух
работах, а говорит, что по меркам своего города
живет средне. Он и зачисляет себя в средний класс.
То есть вот что происходит
на самом деле — людям показывают уже почти
советскую реальность, а люди внутри этой
реальности пытаются как-то жить, они в нее верят,
обосновывают ее. Несоветский зритель живет в
почти уже советской телереальности.
А телезритель советский
жить в телереальности не мог просто по
определению — он в нее категорически не верил. Ну
не было в его жизни киселевского НТВ, не носились
по его экрану кони с «Вестями». А в нашей были, и
мы поверили, мы привыкли очень быстро, как к
пульту, — к хорошему всегда привыкаешь быстро —
к телевизору, который все нам расскажет, все
покажет и даст комментарии всех сторон.
И конечно же мы заметили
тихие подмены. Передачи убирались не потому даже,
что они были оппозиционны, а потому, что были
живые, непредсказуемые — торчащие гвозди всегда
забивают. Когда журналистские гвозди забивают,
все остается без контекста, даже добро. Добро без
контекста — чужое добро, какая-то наличность, оно
не духовно.
Пульты теперь держат не
руки, а инерция доверия, кредит, который пока все
еще не исчерпан. И он неисчерпаем, потому что это
такой удобный самообман: мы смотрим — потому что
верим, а верим — потому что реальность
невыносимей.
В телевизоре нас любит
«Техносила». Все время про нас думает «Тефаль»,
ТНТ помогает, Александр Гордон излечивает
стресс. Программа «Короткие встречи» нас найдет,
если потеряемся. Нам сказочку расскажут, нам
песенку споют.
P.S.
А вы знали? В Таганроге пробки, как в Москве. Их
создавал Рома из реалити-шоу «Дом-2» — где
остановится, там в течение пяти минут и пробка,
водители выпрыгивают из машин и бегут к нему, все
бегут. Вот он сейчас об этом рассказывает. Про
маму с папой еще говорит, про то, что им нравится,
а что нет, в том, как он строит любовь.
Вот уже, оказывается,
месяцев пять или шесть каждый вечер по
телевизору папа с мамой внимательно смотрят,
следят за этим процессом. Рому отпустили из
телевизора домой ненадолго, и привез он оттуда
для шоу пожелание. Какое? «Розыгрышев побольше
надо». Два раза Рома это повторил: «Побольше надо
розыгрышев». И никто не дернулся, а все, наоборот,
закивали. Вместе с ведущими. И меня не
передернуло — шел четвертый день моего заядлого
телесмотрения.
А что, в самом деле, такого
неправильного в речи этих «реалистов»? Вот когда
моему сыну было годика три, он сказал как-то: «Это
мой вилка». А я, конечно, сразу же и поправила его:
«Не мой вилка, вилка — моя». Он обиделся: «Что я
тебе, девочка, что ли?».
Слово «розыгрыш» мужского
рода. Ну и… в общем, не знаю, там какая-то логика
наверняка есть. Где-то. Вы сейчас где?
Галина МУРСАЛИЕВА
15.11.2004
|
