СТЕНОГРАММА МИТИНГА
ПЕРЕГОВОРЫ С
СОБСТВЕННЫМ НАРОДОМ
Дзасохов понял, что иного
выхода нет: надо разговаривать с людьми. Но
остался ли общий язык?
– Мы
стеснительный народ, — сказала седая дама,
учительница, на площади перед зданием
администрации в Беслане. — Мы можем долго
терпеть. Но не бесконечно.
10 ноября, в День милиции,
бесланцы, человек двести, большинство — женщины,
собрались у покрашенного бронзой Ленина, какие
до сих пор указывают путь к правде во всех
небольших (да и больших) российских городах, и
стали грузиться в маршрутки и «Жигули», у кого
они есть. Бесланский Ленин показывал пальцем на
дорогу во Владикавказ.
Накануне по телевизору
выступал заместитель генерального прокурора
Колесников. Последняя капля вранья в чаше
терпения этих «стеснительных» людей, чьи семьи
семьдесят дней назад сократились вдвое и втрое, а
у кого и выкошены под корень.
Президента ждали с
полчаса. Не так уж и долго по сравнению с двумя
месяцами и особенно тремя сутками ада. Женщины в
косынках, повязанных траурно низко, закрывали
лица портретами детей. Другие неподвижно и
высоко несли в терпеливых руках транспаранты:
«Дзасохов — марионетка Москвы», «Купленные
погоны сорвать», «Вы продали наших детей»,
«Дзасохов и твоя команда, мы вам больше не
верим!». Дети на фотографиях улыбались. Впервые
за последние три дня вышло солнце. А следом — и
президент Северной Осетии товарищ Дзасохов А.С.
Мать в черном платке
держала две фотографии. Своего сына, который
пропал без вести, одного из троих, до сих пор не
похороненных. И соседской дочки. Мать девочки,
вдова в зеленом платке, стояла рядом, в обеих
руках сжимая древко лозунга: «Требуем
международное расследование!».
Между Дзасоховым с
группой людей в штатском за его спиной и толпой
образовалась широкая мертвая зона. Президент
крепко встал шагах в десяти от митингующих,
которые постепенно сжимали кольцо… Отступать
президенту особо было некуда, за ним не было даже
Москвы. Но выучка старая. И он умело взялся за
знакомое дело — переводить стрелки.
— Я как один из тех, — без
всякого микрофона привычно загремел над
площадью Дзасохов, в прошлом идеолог ЦК партии, —
кто считается, по вашему мнению, ответственным за
все это, если следствие вынесет решение о
наказании меня... слушайте, уберите эту прессу!
Приезжает, понимаете, человек…* и
потом пишет на всю страницу и позорит вас и меня…
Ну, короче, идите отсюда!
Это к нам, паршивцам с
диктофонами и фотокамерами. Никто, впрочем, не
отреагировал, президент же, как ни странно, не
настаивал. Мы нужны были ему для наглядности.
— Ну в общем, что касается
меня, я готов нести всю меру ответственности, я
никуда не убегаю… Перед вами человек, который
понимает всю тяжесть вашего ничем не
восполнимого горя и готов ответить на ваши
вопросы. Я готов встречаться в неделю два раза,
три раза, если вы этого желаете. Я полностью
открытый человек, но если за вашей спиной будут
появляться люди, которых я имею право не уважать,
то имейте в виду, что я буду тоже говорить им всю
правду… Задавайте ваши вопросы. Пожалуйста.
— Во-первых, Александр
Сергеевич, здравствуйте, — шагнула вперед
маленькая женщина в рябом платочке.
Литой, как памятник
Ленину, президент как-то странно, неподвижно
засуетился:
— Я уже боюсь даже
здороваться! Меня все время неправильно
понимают. Пожалуйста. Спрашивайте.
Стоявшая рядом с
маленькой ее дородная землячка в таком же точно
платке почти закричала, прижав к груди портрет
девочки с косами, красивой и лукавой, как все
осетинские девочки, когда они живы:
— Нам все время говорят:
ведется расследование, не мешайте ходу
расследования. Какое расследование? Сегодня —
День милиции. Милиции, которая нас не защитила и
не отстояла. Милиции, которая плохо работала,
руководимая плохим министром и плохим
президентом, который держал такого министра. И вы
как президент — президент, а не начальник! —
должны были нас защитить! Шепель (заместитель
генерального прокурора России по Южному
федеральному округу. — А.Б.) заверяет, что
специалисты вели переговоры по освобождению
заложников. Которые специалисты? Какие
переговоры, кроме того, что звонили Масхадову и
Закаеву? Шепель нам говорит, что в школе не было
оружия, — откуда это известно? Погибли дети,
которые доставали ящики с оружием, по
трое-четверо доставали эти ящики… Сколько
оружия можно было привезти в одной машине? Армия
подожгла школу. Это такое расследование ведется?
Заместитель генерального прокурора Колесников
сказал, что доказано: в школе оружия не было. Да
что ж мы, слепые?! Те, которые видели этих
боевиков, вооруженных до зубов? Наших детей
теперь убить надо, которые видели, что было
оружие? Почему мы должны молчать и ждать
какого-то расследования? Кому надо верить — нам,
которые сидели там трое суток, или прокурору
Устинову?
Я всегда восхищалась
советской школой демагогии. Дзасохов давно
справился с легкой растерянностью после
неожиданного «во-первых, здравствуйте». Он тоже
требовал, чтобы следствие было эффективным. Не
снимал с себя ответственности и не оправдывался.
И ему ли не понять гнева народа, оказавшего ему
доверие.
— Это как бы ответ на ваши
вопросы. Давайте договоримся. Если у вас будут
встречи с правоохранительными органами и их
ответы вы будете воспринимать как неправду,
чтобы вы задали свои вопросы еще и еще. Я всегда
делаю так. Нам не нужны плановые сроки следствия.
Нам нужны конкретные результаты. Это сказано
мною публично. Я скажу прокурору республики, что
в семьях пострадавших оценивают такие-то
положения таким-то образом. Нет, нет! Я буду
настойчиво просить, чтобы он приехал вновь и
вновь ответил на ваши вопросы!
…Огонь по Аушеву первой
открыла Фелиса Батагова, у которой в 96-м погиб
сын-милиционер, а сейчас внучка, сестра и
племянница.
— Они сожжены. Я ихнего
лица не видела. Для меня каждый день — первое
сентября! Нас успокаивали, что сейчас придет
большой человек. Директор уверила, что сейчас
зайдут Путин и Дзасохов. Вас бы не оскорбило,
когда вместо них появился Аушев в своем балахоне?
Вы не задумались, почему у него свободный вход и
выход?
— Уважаемая Фелиса, я не
такой большой человек, уточняю, если вы думаете,
что у меня есть такое самомнение. Для меня вопрос
о том, что я иду, был решен в первый день. Но все
складывалось не в нашу пользу… никаких
подтверждений, что кого-то из нас хотят впустить,
не было. Самое главное, что в этой совершенно
сложной обстановке я как руководитель
республики делал, что мог. К сожалению, к
несчастью, к беде нашей — не получилось. Я бы
сделал все что угодно ради того, чтобы спасти
детей. Вот как было на самом деле. Конечно, я не
могу рассчитывать, что даже самые точные мои
слова могут вас переубедить. И к этому я отношусь
с пониманием.
— Я не за то говорю, чтобы
вы зашли, — отвечала Фелиса. — Я хочу понять,
почему у него вход был туда свободный. Мы знали
точно, что никто на связь с ними не идет. Никто.
Они злились только потому, что с ними никто не
связывался. Почему у Аушева была возможность с
ними связаться? Если бы вы зашли, вас бы точно
застрелили. И правильно, что вы не зашли. Но
почему Аушев зашел и вышел? Это его банда! Вы
должны были потребовать, чтобы Аушева обменяли
на детей! Правильно я говорю?
Крик толпы: «Да!!!».
Дзасохов смиренно
напоминает, что Аушев вывел детей. «Да! — кричит
толпа. — И своих!!!».
Фелиса: «Никто не хотел,
чтобы вас застрелили, каждому жизнь дана, чтобы
жить».
Дзасохов: «Человек в моем
возрасте понимает, что вечной жизни нет. Если у
вас сложилось впечатление, что я хотел бы долго
оставаться в этой должности, — это неправда. Я
никуда не уезжаю и не собираюсь. Наоборот, как
человек, свободный от обязанностей, я буду
большее время находиться в самом Беслане, и
здесь, и на кладбище…
— Спасибо! — засмеялись в
толпе. — В белой сорочке…
— Что же нам делать? —
по-осетински крикнули из толпы.
— Я имею план, связанный с
сегодняшним днем. Бесланская милиция не проводит
никаких мероприятий, как это бывает в других
регионах, никаких мероприятий праздничного
смысла. Наши ветераны пошли на кладбище,
возложили цветы к местам захоронений погибших
милиционеров с 92-го года, в Чечне и здесь. Я
потребовал от имени народа провести внеплановую
аттестацию всех милиционеров от рядового до
министра. После нашей с вами трагедии 46 человек
уволены из состава ГИБДД. Мне доложили, что в
вашей паспортно-визовой службе был освобожден
начальник, а аппарат остался. Я потребовал, чтобы
ни одного человека, включая технических, там не
было. Кроме того, мне передали ваше мнение
относительно некоторых руководителей районного
звена, я думаю, что практически к этим вашим
требованиям надо прислушаться…
Вдруг взгляд президента
упал на меня. Лично. Его как будто осенило.
Медленно подошел, отстранил ладонью диктофон.
По-осетински спросил о чем-то. Глаза у президента
оказались красные, воспаленные. Я попросила:
— По-русски можно?
— Что вы хотите?
Вопрос показался мне
бестактным. Уклончиво ответила, что, мол, вот,
корреспондент я, из Москвы.
— Какой Москвы? — совсем
уж странно поинтересовался Александр Сергеевич.
Тут же поправился:
— В «Коммерсанте» пишете?
— Я корреспондент «Новой
газеты».
— А, ну с вами все ясно, —
дико усмехнулся президент.
— Что же со мной ясно?
— Пишите, пишите! —
Дзасохов широким жестом как бы представил меня
толпе. — И будут продолжаться теракты. Давайте,
раздувайте дальше.
Шум. Крики. Пожилая
женщина тут же потребовала у меня документ.
Но тут с другого конца
толпы, которая все теснее сжималась, раздался
мужской голос, немножко расстроивший так хорошо
покатившийся сюжет поиска врага: «Неужели нельзя
было вызвать из Ростова пожарный вертолет? Кто
дал указание взрывать стену? У этой стены наши
дети сидели и все погибли. Кто дал такое указание?
Что было вообще предпринято руководителями
нашей республики с первого дня?».
— Практически было так. —
Чувствовалось, что однообразие претензий
начинает утомлять президента. — Я был готов, в
отличие от таких случаев, пойти на любые шаги,
переговоры и компромиссы. Мы спрашивали: что
хотят террористы? Пусть назовут. До двух или трех
часов 2 сентября ни одного требования не было. Что
они хотят? Отпустить заключенных с сопредельных
территорий? Или изменения каких-то политических
решений? Никаких пояснений. После этого я —
нелегко это было сделать — нашел Закаева в
Лондоне. Сказал, что колоссальная трагедия у нас.
Сказал, что готов лично сделать все возможное,
чтобы эти террористы могли уйти отсюда, пусть
освободят наших детей. Вот чем я занимался. Готов
был пойти на все, что мне под силу. Высказали им
это по телефону. Они сказали: у нас нет
требований, мы пришли сюда побеждать…
В толпе уже нарастал
ропот, устала и она. У лжи тоже есть критическая
масса. «Прокурор сказал: связи не было. Неправда!
— кричали люди по-русски и по-осетински. — Они
звонили! И никто с того конца не отвечал. И мы
поняли, что мы действительно никому не нужны».
…Толпа, поплакав,
постепенно рассосалась. Назавтра президент
Республики Алания Александр Сергеевич Дзасохов,
малый вождь, улетел к большому в Сочи — навещать
и трепать по щечкам выживших в Беслане детей. А их
одноклассники и учителя, те, кто мог продолжать
учебу, собрались в школе № 6, чтобы жить дальше. В
две смены. Не так много их осталось.
Из 3-го класса Зинаиды
Азаматовны Уруцкоевой осталась она да Зера
Джоева. А Зинаиду Азаматовну, свою первую
старенькую учительницу, спас семиклассник Инал
Кануков, принес ей пожевать зеленых листьев,
когда она совсем уже умирала от жажды и усилий
президентов сделать все, что в их силах.
Но это уже совсем другая
история.
* Примечание редакции: президент
Северной Осетии назвал фамилию одного из трех
журналистов «Коммерсанта», опубликовавших, в
частности, стенограмму встречи жителей Беслана с
заместителем генпрокурора по ЮФО Н. Шепелем. На
вопрос, кто руководил оперативным штабом по
освобождению заложников, Н. Шепель ответил:
«Президент Дзасохов и начальник УФСБ по Северной
Осетии Валерий Андреев». Этот факт представитель
власти озвучил впервые.
Алла БОССАРТ, наш
спец. корр., Беслан
15.11.2004
|
