«ЮНОНА» НА АВОСЬ
«Если ты умираешь в своем
произведении, другие за этот счет будут жить»
Создатель
рок-опер «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» и
«Юнона и Авось» Алексей Рыбников завершает
сейчас работу над сборником из пяти дисков.
Параллельно пишет музыку к нескольким новым
фильмам, в частности, к «Волкодаву» Николая
Лебедева (у этого фильма бюджет больше, чем у
«Ночного дозора»), «Говорит Москва» Александра
Сурина, «Северному сфинксу» Аркадия Сиренко,
мультипликационному фильму «Пчелка», а также
работает над новыми постановками в своем театре,
чей спектакль «Литургия оглашенных» очень
популярен у публики.
— Алексей Львович,
почему вы только сейчас издаете свою киномузыку?
— Действительно,
надо было издать раньше. Идея создания сборника
появилась год назад — на мой сайт www.alexeyrybnikov.ru
стали приходить возмущенные послания: где же
такой сборник? Оказывается, люди
коллекционировали мою музыку, подчас в плохом
качестве. Тогда на сайте была объявлена подписка
на бокс из пяти дисков, который вот-вот начнут
доставлять. Сейчас я и мои помощники отбираем
последние фотографии для оформления дисков,
пишем итоговые тексты к ним, окончательно
дорабатываем фонограммы.
— Признание со
стороны зрителей и слушателей сопутствовало вам
всегда. Но только в последние годы вам стали
присуждать большое количество профессиональных
премий — прежде всего кинематографических:
«Золотой овен», «Ника», «Золотой орел». Что,
судьба наконец-то расставила все по местам?
— Меня и прежде много
раз выдвигали на премии. Но когда я
действительно, как мне кажется, чего-то
заслуживал — за «Юнону и Авось», телефильмы
«Приключения Буратино» и «Про Красную Шапочку»
— меня вычеркивали из списков. Это было очень
неприятно, потому что в те годы, в 70—80-е, мне и
впрямь требовалась поддержка. Сейчас премии уже
не играют для меня столь важной роли. Премии
больше нужны молодежи.
— Во времена вашей
юности рок-музыку в СССР притесняли. Вы, возможно,
были первым из тех, благодаря кому она получила у
нас право на жизнь. Знаю, что в 1984 году, во время
главных «антироковых репрессий» вы осмеливались
выступать в прессе в ее защиту — и что
удивительно, ваши статьи печатали. Тем не менее
ваше творчество никогда не укладывалось в рамки
исключительно рок-музыки. Кто из популярных
музыкантов и композиторов оказывал в то время на
вас влияние?
— Сначала это были
джазовые музыканты: Дэйв Брубек, Стен Кентон,
Эррол Гарнер. Когда появилась рок-музыка — Элвис
Пресли, «Битлз» и многие другие. Позже — Алан
Парсонс, Кинг Кримсон, «Махавишна оркестра».
Очень понравились мне первые работы Жана-Мишеля
Жарра. Но вообще для композитора не бывает
любимых музыкантов. Есть любимые произведения.
Ведь писал же Стравинский, что у Моцарта вот эти
пять тактов гениальны, а остальные — не очень.
— А сейчас как
слушатель какую музыку предпочитаете?
— Чукча не читатель,
чукча писатель! Слушаю ту музыку, которая мне
кажется интересной с профессиональной точки
зрения. Только что купил замечательный альбом
Фрэнка Синатры, который с удовольствием слушаю в
машине. Заодно выясняю для себя, в чем секрет не
только его исполнения, но и того, каким образом в
те годы умели так изумительно записывать музыку
при помощи нескольких микрофонов. Она ведь и
сейчас звучит совершенно потрясающе!
— Как бы вы в
результате определили тот стиль, к которому
пришли в молодые годы? И который, кстати, по тем
временам противоречил всем культурным нормам?
— Больше всего меня
привлекал синтетический стиль — соединение
рок-музыки и симфонической. Симфорок —
достаточно редкая разновидность. Мне хотелось
найти сочетание сложных и изысканных рок-ритмов,
электронных звуков и симфонического взгляда на
все это. Думаю, у меня и правда получилось что-то
весьма отличное от того, что тогда делалось в
мире. Какую-то свою полочку я все-таки занял.
— Многие говорят, что
впервые запомнили ваше имя после фильма 1975 года
«Остров сокровищ». Тем более что вышла маленькая
пластинка, которая так и называлась «Музыка
Алексея Рыбникова». Особенно запомнились
баллада с рефреном «Прощай, Мэри» и эффектная
пиратская тема — чуть ли не первая
рок-н-ролльная, с риском для начальственных
постов изданная фирмой «Мелодия». Для вас этот
фильм тоже значим?
— Безусловно. Помимо
прочего в «Острове сокровищ» впервые в нашем
кино зазвучала музыка, записанная на
многоканальной системе. Во всем чувствовался
несоветский, европейский стиль: в исполнении,
аранжировке, звучании, в самом подходе к музыке.
Конечно, это заметили. Сейчас прошло много лет, но
эта музыка не кажется мне чем-то ушедшим и
старомодным. Именно после «Острова сокровищ»
Марк Захаров пригласил меня в театр «Ленком». Я
убежден, что и режиссура фильма была интересной и
необычной. Фильм снял Евгений Фридман, который до
двенадцати лет жил в Америке и, вероятно, был
пропитан западным духом. В результате «Остров
сокровищ» признали идеологически неправильным.
Вместе с ним с середины 70-х таким же неправильным
объявили и меня.
— Вашу оперу «Звезда
и смерть Хоакина Мурьеты» чиновники
Министерства культуры отказывались принять
одиннадцать раз. С «Юноной и Авось» ситуация тоже
была не из лучших. Что дало вам силы не сломаться?
— На самом деле все
выглядело не так мрачно. Ведь некоторые
спектакли в то время и вовсе не принимали. Мы же
всего-навсего что-то переделывали-доделывали,
играли с чиновниками в «кошки-мышки». Но после
«Звезды и смерти…» у меня в жизни, как ни странно,
был полный порядок: вышла пластинка, мою карьеру
не сломали. А вот после «Юноны и Авось», хотя она
была принята все теми же чиновниками с первого
раза, мне перекрыли все пути на свете. Конфликт
этого противостояния — феномен, который мне до
сих пор непонятен и который, пожалуй, надо
изучать. Потом возникли противостояния другого
рода, уже на неполитической основе.
— Вам никогда не
хотелось уехать на Запад? Там бы не зажимали.
Вдобавок за одну проданную пластинку вы получали
здесь меньше копейки, а там после такого
количества проданных пластинок могли бы в прямом
смысле слова озолотиться.
— Насчет того, что
«там не зажимают», вы не правы. Зажимают на Западе
еще как! Все места заняты, и чужеземцам
вторгаться не позволяют. Тем более что наши
музыкальные люди — образованные и талантливые.
Достаточно печальным был опыт моих коллег,
которые играли за рубежом в ресторанах, в детских
лагерях и с трудом зарабатывали на жизнь. А что
касается духовной свободы, то она внутри
человека и почти не зависит от внешних
обстоятельств. Человек может быть свободен
духовно в любой ситуации. Жизнь показала: мы
освобождались от тоталитарной системы, а во всем
мире эта система стала проявлять себя все больше
и больше.
— Знаю, что у вашего
театра большие финансовые проблемы. Начать с
того, что у него нет помещения.
— Это действительно
серьезно. Я чувствую себя обиженным, потому что
очень многим у нас раздали здания, и люди могут
спокойно осуществлять свои творческие замыслы. А
у меня получается так: мы сделали спектакль
«Литургия оглашенных», отыграли его полгода в
фойе концертного зала «Академический», а потом
там сделали казино. И мы в буквальном смысле
оказались на улице. Ставим новый спектакль с
интересными актерами, а работать негде. Пока я не
говорю, что это будет за спектакль, потому что как
только о чем-то скажешь заранее — все сразу
рушится. Правда, сейчас первый заместитель мэра
Москвы Людмила Швецова дала указание в
Мосархитектуру подыскать участок для нашего
театра и начать строительство. А это уже
серьезный сдвиг.
— Вы всегда
оставались экспериментатором. Остаетесь и
сейчас?
— Только это и люблю.
Ужасно скучно бывает, когда режиссер говорит:
«Помнишь, вон там была такая музыка? Сделай мне
что-то похожее». А такое, к сожалению, случается
сплошь и рядом. Сейчас я пишу музыку к фильму
Николая Лебедева «Волкодав». И эта работа
позволяет экспериментировать уже благодаря
жанру фильма — фэнтези. Недавно мы записали
песню Лекарки, которая представляет собой
сочетание рока, фолка, симфонического оркестра и
хора. Получилось что-то очень необычное по
звучанию. Под эту песню сейчас в Словакии
снимаются определенные сцены.
— Часты ли случаи,
когда вы не сходитесь с режиссером?
— Увы. У меня
ощущение, что режиссеры не дали мне сделать очень
многого. Я в результате выполнил их заказ — но и
только. Но, в конце концов, я — участник создания
произведения, автором которого является именно
режиссер, поэтому его видение важнее. Хотя, когда
дело касается музыкальных фильмов, диктатором,
скорее, должен быть композитор.
— Вы любите
возвращаться к своим произведениям?
— Я страдал с
консерваторских лет тем, что — в общем — мог все
придумать, а вот доводить детали мне было скучно.
Хотелось начинать следующее произведение. Но мой
учитель Арам Ильич Хачатурян заставлял меня
доводить все до конца и ставить последнюю точку.
Иначе ты не профессионал. Привычка сохранилась.
Если я вижу, что произведение, написанное
двадцать-тридцать лет назад, продолжает жить, то
обязательно что-то доделываю, тем более что со
временем появляются новый взгляд и новые
технические возможности.
— Какой должна быть
музыка, чтобы пережить время?
— Ей необходим яркий
образ. Послушайте Баха: там большую роль играет
именно запоминающийся музыкальный образ.
Хорошая музыка пишется с колоссальным выплеском
энергии. Когда мы слушаем Моцарта или Вивальди,
то постоянно получаем энергию. В том и отличие
талантливого человека от графомана: графоман
пишет, а душа в это время не сгорает, он не умирает
в своем произведении. Если ты умираешь в своем
произведении — другие за этот счет будут жить.
Виктория ТЕРИНА
01.11.2004
|
