МАЯТНИК ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ: ОТ СИМПАТИИ К АПАТИИ
У нас между эмоциональной
реакцией и прямым действием связи нет
За последние десять лет
доверие населения к четвертой власти подорвано,
как и доверие к власти в целом. Недоверие вызвано
прежде всего поведением телевидения. О причинах
в интервью «Новой» рассказал социолог Борис
ДУБИН («Левада-Центр»).
 —
Насколько общество доверяет СМИ?
— По нашим опросам,
скорее не доверяет, чем доверяет. От 40 до 50% и
доверяют, и не доверяют. К СМИ привыкли, но
привыкли и к недовольству ими. Брюзжат, а
телевизор смотрят каждый день от 3 до 4 часов, по
субботам и воскресеньям — от 4 до 5. И несмотря на
недовольство, большая часть опрошенных — 42% —
считает, что самыми интересными газеты, журналы,
телевидение были не во времена перестройки (так
сегодня думают лишь 11%), не в Советском Союзе (28%), а
именно сейчас.
— То есть в 2004 году, а
не при Гусинском, не при Березовском?
— Народ так не делит.
И даже не видит между ними большой разницы.
Юрий Левада писал о
«зрительской демократии» — можно говорить об
обществе телезрителей, которые свою социальную и
политическую жизнь, Россию как некое целое видят
только на экране.
— А как люди
воспринимают то, что на ТВ постоянно
присутствует президент?
— К нему большинство
россиян относится без раздражения. Нельзя
сказать, что они много о нем знают, но, похоже, это
россиянам и не нужно. В этом смысле фигура
президента — виртуальная. Такая же, кстати, как и
символы православной церкви. В церковь не ходят,
милостыню не подают, «ксенофобичны» так, как
атеистам не снилось, а считают себя
православными. Президента тоже нет возможности
увидеть в реальных делах, даже в поворотные
моменты. Только через какое-то время фигура
власти опять возникает на экранах.
Есть, конечно, и другие
реакции. Молодежная, более взыскательная,
аудитория смотрит ТВ после полуночи, в основном
кабельные платные каналы, где, к счастью,
президента нет. В конце концов они вовсе уходят
от ТВ или смотрят его очень выборочно.
Образованная часть аудитории с конца 90-х годов
явно вернулась к радио: независимые станции
оказываются разнообразнее, культурнее. Эта часть
аудитории слушает «Свободу», иногда — по старой
памяти — «Эхо Москвы», по ТВ смотрит Euronews. Эти
люди будут больше уделять времени газетам, чем
большинство публики. А из газет — предпочитать
независимые. Это более подготовленная,
квалифицированная часть публики, но она
неизбежно составляет в нынешней России
меньшинство.
— Сколько процентов
от всего населения?
— Думаю, на круг 10—15%
независимых радиослушателей и читателей газет
есть. Но они предпочитают в большие стаи не
сбиваться, и тиражи газет соответствуют
величинам этих групп. Иное дело зрители двух
первых каналов — до 90% населения.
— Потому, когда
говорят о недоверии к СМИ, это значит — недоверие
к ТВ?
— Конечно. За 90-е годы
большинство населения отошло от чтения
центральных газет, к которым было привязано в
позднесоветские и перестроечные времена. С 92-го
народ стал расслаиваться по экономическим
признакам, Москва стала сильно отрываться от
России, появились проблемы доставки. Независимые
газеты осели на более продвинутых аудиториях. А
более широкие перешли на местные еженедельники,
в которых много объявлений: где что купить, где
найти работу, много развлекательной информации,
скандальные новости про людей в городе. Поэтому в
стране сложилась такая ситуация: местные
еженедельники — на периферии, независимые
газеты — в Москве, и два телеканала, работающие
на всю страну. Зритель брюзжать — брюзжит, но
сплачиваться с такими же недовольными, как он,
напрямую, в деле не хочет. Проще сплачиваться
через телевизор, через то, что далеко и нас не
касается. Позитивно кооперироваться с другими
никогда не было советской традицией, а сейчас ее
еще меньше.
— А те, кто вышел на
митинг в защиту старого НТВ? Они разочаровались в
ТВ или наступила апатия?
— Во многом, конечно,
апатия: заняты выживанием, зарабатыванием. Если и
будут митинги, то они охватят очень небольшую
часть населения. Таких людей меньше, чем вышедших
против войны в Чечне. 70% россиян считают, что ее
надо прекращать, до 80% ощущают угрозу терроризма
по отношению к себе и своей семье, но они не
выходят на демонстрации. Это не Испания, в
которой после теракта на железной дороге вышли
около 1 млн человек, начиная с короля и включая
представителей всех властей. Более того, митинги
за рубежом в связи с Бесланом были более
массовыми, чем в России, хотя Россия была
потрясена терактом.
У нас между эмоциональной
реакцией и прямым действием связи нет. А
поскольку реакция в действие не переходит, она
удерживается в течение нескольких дней и
забывается. Остаются какая-то тупая боль,
непонятный страх, как после «Курска». Тогда у
людей было очень сильное отождествление себя с
людьми, замкнутыми в пространстве и оставшимися
погибать. Видимо, россияне здесь притчу о самих
себе увидели. Эти чувства прошли. То же — в
истории с Дубровкой, то же, видимо, будет и с
Бесланом. На это и рассчитывает власть, когда
предпочитает не засвечиваться, потом
подставлять третьих-четвертых лиц в качестве
виновников, заматывать все следы происшедшего.
Люди это видят, понимают, что реально повлиять ни
на что не могут. Это вызывает раздражение, но его
вытесняют, остается апатия.
— В одном из ваших
опросов 2004 года 44% респондентов — наибольшее
количество — на вопрос о том, что такое
«демократия», ответили, что это «свобода слова,
печати и вероисповедания». Как вы считаете, для
них главное — слово или вероисповедание?
— Не думаю, что стоит
полагаться на какой-то один вопрос: лучше
прослеживать их в динамике и связывать с другими,
которые задаются в тех же исследованиях. С одной
стороны, человек догадывается, что начнут со
свободной прессы, а закончат тем, что отберут все.
С другой — на протяжении 90-х годов от свобод
постепенно отказывались в пользу порядка и
законности, полагая, что в беспорядке и хаосе
виновата свобода. Не система власти, не сам
характер человека, не его привычное бессилие и
отказ от действия, а свобода.
По последним опросам, 60%
населения не видят того, что государство
ограничивает свободу массовых коммуникаций;
порядка 40% (в некоторых группах — до 50% и больше)
считают, что ужесточить контроль за СМИ со
стороны государства было бы даже неплохо. Когда
ситуация взвинчена до чрезвычайной — Дубровка,
Беслан, — большинство соглашается с
ограничением свободы, в том числе с прослушкой
телефонов, вскрытием писем, ловлей людей на
улице, обыском.
Для большинства свободы
означают самые простые вещи: жить, чтобы «не
доставали». Для молодежи в большой мере значима
свобода выезда за границу. Для еще меньших, более
активных групп, значима свобода
предпринимательства. Это считаные проценты.
— На первый взгляд
кажется ужасным, что 59% респондентов считают
нужным закрывать СМИ в случае теракта, если они
усомнились в действиях президента. Но когда
внимательно читаешь вопрос, понимаешь, что иначе
люди и не могут ответить: в нем содержится фраза
«ради защиты от террористов». Может, общество не
так уж готово к запрету СМИ?
— Никто не хочет
посадить на ТВ человека с ружьем, который бы
отстреливал людей, показывающих, скажем, теракты.
Но и защищать свободу почти никто не собирается.
Важно, признает ли население какие-то иные
инстанции, кроме власти, считает ли человека как
такового зрелым. Есть ведь страны, где продажа
оружия разрешена. Там предполагается, что
человек настолько разумен, что в 99,99% не начнет
отстреливать всех в округе. У нас — наоборот. Это
другое представление о человеке — маленьком,
зависимом, склонном понижать запросы. Бродский
говорил: не получается, возьми октавой выше.
Россияне предпочитают октавой ниже.
— Насколько
оправданна ложь со стороны власти? В случае
дезинформации, например, о количестве
заложников?
— Государственная,
коллективная ложь вообще не может быть
оправдана, личная — дело совести каждого. Думаю,
плана воспользоваться дезинформацией как
рабочим инструментом у власти не было: не надо
преувеличивать ее расчетливость и
согласованность. Были бардак, отсутствие
реального управления, нежелание и непривычка
брать на себя ответственность. В России люди не
привыкли быть собранными и самостоятельными.
— У меня ощущение, что
цифра поддерживалась для «минимизации»
официального числа жертв.
— Только не из
соображений гуманности, а из соображений
шкурности — снять с себя ответственность: чтобы
не было больше трупов, чем, как считается, принято
в таких ситуациях.
— В этом контексте
какова роль руководства каналов?
— Наши опрошенные
вроде бы не собираются вешать ответственность на
журналистов и их руководство. В большинстве они
считают, что виноваты власть, спецслужбы, вообще
силовики и президент.
— А доверие к СМИ
когда было подорвано? Вы помните по опросам?
— Тогда же, когда
было подорвано отношение к высшей власти, когда
началось разочарование в Ельцине, а его — в
реформаторах. Потом в связи с войной. Ситуация
резко изменилась в 1993—1994-х годах. Нарастающий
раскол между Ельциным, его командой и
парламентом привел к октябрю 93-го. От него и до
начала войны 94-го произошел массовый откат от
власти в целом, от Ельцина. С войной пошла ложь в
СМИ, это оттолкнуло от них, доверие населения
было подорвано. Тогда и газеты стали недоступны,
многообразие точек зрения стало не по карману. А
позже потеряло смысл покупать много газет: зачем,
если они одинаковые? Затем были выборы 1995—1996-го,
когда пиарщики делали тот результат, который
хотели, а ТВ пошло за ними.
— ТВ начало
обслуживать власть…
— И это впервые за 90-е
годы стало видно. Потом вторая чеченская.
Проступили силовые линии распада страны, которые
обозначились уже в позднебрежневские времена:
между центром и периферией, старыми и молодыми,
властью и обществом, богатыми и бедными.
Массмедиа не смогли, да, наверное, и не могут
сдерживать процессы такого масштаба.
— А воздействует ли
та пропаганда, что есть сейчас? Есть ли в ней
смысл для власти?
— Не вижу никакого
смысла. Власть не уверена ни в своей позиции, ни в
реальных действиях, она — заложник ситуативных
моментов, которые прежде всего связаны с
желанием удержаться до 2008-го. А респонденты все
больше расценивают власть работающей не на
общество, а на поддержание аппетитов ее самой.
Во-вторых, власть осознает, что она сама —
порождение масс-медиа. Не будь ТВ, большинства
политических фигур, включая и Путина, и
Жириновского, просто не существовало бы. Именно
поэтому они не исчезают с экранов.
Наталия РОСТОВА
01.11.2004
|
