АНТОН ДЕЛЬВИГ. ПЕРО ИЗ ПУШКИНСКОГО КРЫЛА
Евгений ЕВТУШЕНКО
* * *
Над лицеем старая ворона
каркала, что, видимо, не
зря
у барона Дельвига корона
–
всех ленивцев сонного
царя.
А какие сны Антон Антоныч
видел наяву или во сне –
вряд ли разберешь в
глазах, — утонешь
в тронутой ленцой
голубизне.
Он ходил, немного
принаивясь,
был на эпиграммы не
сердит,
а какой был, к черту, он
ленивец —
Богу или Пушкину судить.
Среди стольких в мире
преступлений
обладать прекрасно иногда
ленью не одной — букетом
леней:
защитят от грязи и стыда.
Он ленился — к знати не
ломился.
Он ленился лгать и спину
гнуть
и вполне презрительно
ленился
побрякушки получать на
грудь.
Он ленился ездить в Рим и
Ниццу
и на службу сам себя
волочь.
Знал: душа обязана
лениться,
не трудиться тупо день и
ночь.
Боже, как прекрасно
проявленье
отданной давным-давно в
музей
благородной позабытой
лени
предавать единственных
друзей.
И обворожительная
леность,
как — барону было
невдомек,
превращалась в плавную
нетленность
над собой задумавшихся
строк.
В странники податься аль в
монахи
он ленился — те и те
скучны,
а вот не ленился альманахи
печь, как обжигавшие
блины.
Не ленился тратить кучу
денег,
раздражая всю
великосветь.
Лишь одну ошибку сделал
Дельвиг:
что не поленился умереть.
 В 1826 году Фаддей Булгарин докладывал, что в
Царскосельском лицее с его основания «начали
читать все запрещенные книги, там находился
архив всех рукописей, ходивших тайно по рукам, и,
наконец, пришло к тому, что если надлежало
отыскать что-либо запрещенное, то прямо
относились в Лицей».
Подозревал ли он, что в
будущем этот донос станет документом вовсе не
обвинительным, а делающим честь Лицею? Заведение,
задуманное как опора самодержавия, стало
рассадником вольнодумства. Барон Антон Дельвиг
был одним из птенцов не «гнезда Петрова», а
«гнезда Лицеева», которые жадно раскрывали свои
еще желтенькие клювы, с восторгом выхватывая
свободные мысли Европы, реявшие в воздухе, — их
главный младенческий корм.
В письме П.А. Плетневу,
посланном через неделю после смерти Дельвига,
Пушкин признался: «…никто на свете не был мне
ближе Дельвига». Анна Керн свидетельствовала,
что при встречах и расставаниях «они целовали
друг у друга руки и, казалось, не могли
наглядеться один на другого». В выпускной
лицейской песне Дельвиг уже предвидел
неизбежное прощание навсегда:
Простимся, братья! Руку в
руку!
Обнимемся в последний раз!
Судьба на вечную разлуку,
Быть может, здесь сроднила
нас!
Однако предугаданная
«сродненность судьбой» объединила лицеистов на
вечную неразлученность в истории.
В тесном «гнезде
Лицеевом» они сблизились настолько, что,
казалось, писали перьями, одолженными из крыльев
друг друга. Лицеисты по-братски одалживали друг у
друга не только деньги или галстухи, но и мысли, и
рифмы. Они слагали не только стихи, но и друг
друга. Дельвиг не меньше был учителем Пушкина,
чем Пушкин был учителем Дельвига. Пушкин
несколько преувеличивал поэтический дар
Дельвига, зато не преуменьшал его, как делали
некоторые другие, иронически сравнивая его с
Пушкиным. Дельвиг был первым на свете поэтом,
воспевшим Пушкина в стихах, а незадолго до смерти
работал над статьей о «Борисе Годунове», не зная,
что в ссылке их общий друг Кюхля будет
наслаждаться той же самой трагедией и
бревенчатые стены его избы превратятся в стены
Кремлевских палат, где по мраморному полу тяжко
ступают красные, расшитые бисером сапоги
Годунова, бормочущего себе самому: «Достиг я
высшей власти…».
Но высшей властью в
понимании Дельвига была власть дружбы, и
сладость этой власти заключалась не в
повелевании другими людьми, а в повелевании
самих законов дружбы, не позволяющих ни предать,
ни забыть, что, по сути, есть то же самое
предательство. А еще… а еще… он обожал власть
лени, прославленной в стольких эпиграммах на
него. Даже Пушкин тормошил его: «Дай руку,
Дельвиг! что ты спишь?».
Ст. Рассадин в своей
дивной книге «Русские», из которой, по лицейскому
принципу, я беззастенчиво «одалживаю», оградил
Дельвига от упреков, порой самых дружеских и
нежных, в лени и блаженной сонливости. «Такая
«лень» — это, возможно, общая для поэзии
пушкинианства мечта гармонизировать мир, однако
по-дельвиговски, то есть очень индивидуально,
неотделимая от сознания, что мечта —
невоплотима. При том, что страсть не выдыхается
от трезвости самосознания, а лишь копится и
таится. Такой сон — это средоточие душевных сил,
то, что, по сути, и делает человека поэтом».
А теперь давайте
посмотрим, что сделано в течение такой короткой
жизни этим мифическим «ленивцем», — и мы с
изумлением откроем, что одной из его «леней» была
лень лениться.
Помимо многих элегий,
переводов, статей он был автором нескольких
шедевров, стилизованных под «русские песни». При
этом в ряде случаев и музыку сочинял он сам. На
его стихи писали и Глинка, и Даргомыжский, и
Алябьев. Дельвиг издавал один из лучших
альманахов преддекабризма «Северные цветы» (с 1825
г.), выпустил альманах «Подснежник» (1829), и,
наконец, именно ему «принадлежит» «отцовство»
«Литературной газеты» (1830 — 1831), хотя профиль на
ее первой странице сегодня не его, а пушкинский.
Но Дельвиг бы не обиделся — в среде лицеистов
была незнакома ущемленная завистливость.
Уже в первых номерах
тогдашняя «Литературка» элегантно высекла
Булгарина, Николая Полевого и заодно всю
«коммерческую словесность». Вызовы на ковер
главных редакторов наших газет — это старинная
российская традиция. Одним из первых был Дельвиг,
представший перед Бенкендорфом. Тот оскорблял
его, топал ногами, всячески унижал, угрожал,
припоминая ему дружбу с декабристами.
Беззащитный по характеру Дельвиг не выдержал
этой нравственной пытки и вскоре скончался.
Пушкин посвятил другу специальный разовый
выпуск воскрешенных им «Северных цветов» (1831).
Антон ДЕЛЬВИГ
1798 (Москва) — 1831 (Петербург)
Элегия
Когда, душа, просилась ты
Погибнуть иль любить,
Когда желанья и мечты
К тебе теснились жить,
Когда еще я не пил слез
Из чаши бытия, –
Зачем тогда, в венке из
роз,
К теням не отбыл я!
Зачем вы начертались так
На памяти моей,
Единый молодости знак,
Вы, песни прошлых дней!
Я горько долы и леса
И милый взгляд забыл, –
Зачем же ваши голоса
Мне слух мой сохранил!
Не возвратите счастья мне,
Хоть дышит в вас оно!
С ним в промелькнувшей
старине
Простился я давно.
Не нарушайте ж, я молю,
Вы сна души моей
И слова страшного: «люблю»
Не повторяйте ей!
1821
или 1822
Сонет
Златых кудрей приятная
небрежность,
Небесных глаз
мечтательный привет,
Звук сладкий уст при слове
даже «нет»
Во мне родят любовь и
безнадежность.
На то ли мне послали боги
нежность,
Чтоб изнемог я в раннем
цвете лет?
Но я готов, я выпью чашу
бед:
Мне не страшна грядущего
безбрежность!
Не возвратить уже покоя
вновь,
Я позабыл свободной жизни
сладость,
Душа горит, но смолкла в
сердце
радость,
Во мне кипит и холодеет
кровь:
Печаль ли ты, веселье ль
ты, любовь?
На смерть иль жизнь тебе я
вверил
младость?
1822
Русская песня
Пела, пела пташечка
И затихла;
Знало сердце радости
И забыло.
Что, певунья пташечка,
Замолчала?
Как ты, сердце, сведалось
С черным горем?
Ах! Убили пташечку
Злые вьюги;
Погубили молодца
Злые толки!
Полететь бы пташечке
К синю морю;
Убежать бы молодцу
В лес дремучий!
На море валы шумят,
А не вьюги;
В лесе звери лютые,
Да не люди!
1824
Русская песня
Как за реченькой
слободушка стоит,
По слободке той
дороженька бежит,
Путь-дорожка широка, да не
длинна,
Разбегается в две стороны
она:
Как налево — на кладбище к
мертвецам,
А направо — к
закавказским молодцам.
Грустно было провожать
мне, молодой,
Двух родимых и по той, и по
другой:
Обручальника по левой
проводя,
С плачем матерью-землей
покрыла я;
А налетный друг уехал по
другой,
На прощанье мне кивнувши
головой.
1828
"Новая газета"
№ 80
28.10.2004
|
