НАШИ ДУШИ ЛЕТЯТ К НЕВОЗМОЖНОМУ
Издательский дом
«Хроникер» готовит к выпуску книгу под рабочим
названием «Элем Климов. Неснятые фильмы». Ее
составила Марина Мурзина
Эта
книга необычна — сборник сценариев трех
неснятых фильмов Элема Климова, посвященный его
памяти. Два из них, «Вымыслы» (литературный
вариант) по мотивам русского фольклора и «Мастер
и Маргарита» (режиссерский), увидели свет
впервые. Литературная версия «Преображения»
печаталась в альманахе «Киносценарии» (1994 г., №
4—5).
Были у Элема и другие
замыслы («Измена» по И. Бабелю, «Бесы»
Достоевского, «Левша» Лескова, «Пьяные» по
шукшинским рассказам, «Краткий курс» — о Сталине
и сталинизме), но лишь эти три произведения
закончены полностью. Экранизаций не случилось по
разным причинам: внешним и внутренним,
финансовым, идеологическим, человеческим.
Об этом вы, предваряя
чтение, узнаете из предисловия Германа Климова,
кинодраматурга, брата, друга, соавтора Элема
Германовича, — и в этих сценариях, и в
кинематографической работе в целом. Там же
цитируются интервью и самого Климова-старшего о
его неснятых проектах.
Какой бы была история
нашего кино, если бы возможно было режиссерам
такого уровня таланта и личностного масштаба
реализовать в свое время все задуманное?
Остается предполагать теперь уже невозможное,
как любил повторять Элем: «К невозможному летят
наши души».
Марина МУРЗИНА
Армен
МЕДВЕДЕВ:
ОН ПО-ПРЕЖНЕМУ БЕСПОКОИТ
НАС, КАК РОССИЯ — ВЕСЬ МИР
Чем больше я
вспоминаю Элема Климова, тем яснее в его
необычайно блистательно-талантливой личности,
одной из крупнейших в XX веке, прорисовываются
черты трагические. Это был интеллектуальный
человек, уникального достоинства, кристальной
честности, несуетности. Трагически насыщенный. И
я для себя пытаюсь понять природу этого трагизма.
Конечно, в жизни Элема
было много трагических потерь и событий. Это —
гибель его жены Ларисы Шепитько, это — судьба
почти всех его шести фильмов, в особенности
принципиально для него важных. Это — судьба его
замыслов, список которых завершился «Мастером и
Маргаритой». Но как ни странно, по-моему, дело
даже не вполне в обстоятельствах его жизни и
творческой биографии. Дело в самом складе его
мироощущения.
Элем был из тех редчайших
людей, которые искренне и свято верят в цельность
мироздания. И очень тяжело переживают, когда эта
цельность рушится у них на глазах. Элем это не раз
в своей жизни переживал. И всякий раз из обломков
старого пытался сложить нечто новое. Я не берусь
здесь обозначить в его судьбе какие-то точные
временные циклы, но это была его судьба: верить,
опять и опять переживать крушение надежд и идти
на попытку восстановления надежды, целостности и
гармонии.
Недаром после V съезда
Союза кинематографистов 1986 года, когда он
возглавил союз и начал работу над новой моделью
нашего кинематографа, в процессе этой сложнейшей
работы самым ненавистным словом для него стало
слово «фрагменты», или, как он говорил,
«фрагментики». И недаром он все повторял: «Где же
целое, общее, где модель?»
Смею предполагать, что это
стремление к целостности везде и во всем скрыто
где-то в недрах его биографии. Что есть детство
Элема? Это восстановление после войны
разрушенного Сталинграда, его родного города.
Может быть, именно в тот период он поверил, что из
обломков необходимо и возможно сложить нечто
целое, гармоничное и прекрасное?
Далее — его приход в
искусство. Он пришел в кино на рубеже 50 — 60-х из
авиастроителей, в обстоятельствах для тех лет
неоригинальных: Тарковский — из востоковедения,
Шукшин — из учительства, Иоселиани — из
математики. Элем пришел после Московского
авиационного института, даже не отработав
положенных лет, что создало некоторые сложности
при его зачислении во ВГИК уже после блестяще
выдержанных им экзаменов.
Периодически возникают
дискуссии: что такое шестидесятник, хорошо ли это
— быть шестидесятником? Звучат и голоса,
осуждающие это поколение, наше поколение.
Для меня шестидесятник —
это не звание, не направление деятельности. Это
самоопределение поколения. Не надо никуда
воспарять мыслью или, напротив, углубляться в
какие-то недра: 60-е — это просто годы, в которые мы
жили. Разумеется, шестидесятник шестидесятнику
рознь, и я никогда не поставлю себя на одну доску
с Элемом, но время у нас было одно на всех. И это
было время надежд, когда лопнуло старое
идолоподобное отношение к жизни, стране, рухнул
сталинский культ личности и из-под обломков
засветил свет. Свет надежды. И для Элема — в
высшей степени.
Я вспоминаю первую
вгиковскую работу Климова «Жиних». Если бы был
какой-нибудь всемирный конкурс на высшую
материализацию чистоты и надежды, то этой
картине, если бы это зависело от меня, присудили
бы первое место. Перенести историю Ромео и
Джульетты в первый класс современной тогдашней
школы и выдать такой ее сложный и одновременно
бесхитростный парафраз, такую вот оду радости —
в этом весь Элем, верящий в силу, красоту и
гармонию мира. Эта цельность, победительность
взгляда на мир была и в других его студенческих
картинах: «Смотрите — небо!», «Осторожно:
пошлость». И, конечно, в первой его
полнометражной, дипломной работе, ставшей
абсолютной классикой, воспринимаемой
удивительно современно и сегодня, спустя сорок
лет, — «Добро пожаловать, или Посторонним вход
воспрещен!».
Тридцатилетний Элем был
сразу же принят в круг мастеров нашего кино, о нем
стали писать, говорить, это все так. Потом были
«Похождения зубного врача» — фильм, которым сам
он был недоволен. И если говорить уже о
драматизме, связанном с выходом его картин, то
это, конечно, история с «Агонией». Как это ни
парадоксально, но и эту картину он делал о
цельности мира и о той злой силе, которая
способна обволакивать красоту мироздания. И
разорвать эту злую силу — тоже означает победу
той самой цельности. Ему навязывалась идея снять
картину о революции к ее 50-летию, о последних днях
правления последнего императора России, но он
делал свой фильм совсем не про это. И, как
известно, «Агония» увидела свет почти спустя
двадцать лет.
А история с созданием «Иди
и смотри»? О том, что довелось пережить Элему
тогда, на протяжении нескольких лет, когда
картину не раз закрывали, известно достаточно, в
том числе и им самим рассказано в печати. Это
мучительная история, закончившаяся для него
болезнью в прямом смысле слова. Такую мощнейшую и
трагичную картину о войне мог снять именно
человек, детство которого связано с не
равнодушным, а с сердечным созерцанием
разрушенного, разваленного мира огромного
города, где он родился и жил. Только такой человек
мог глубоко понять войну как всеобъемлющее,
бессмысленное, всеохватывающее зло, как,
опять-таки, ту злую силу, которая пытается
разрушить мир и цельность бытия.
Первоначально картина
называлась «Убейте Гитлера». Убейте Гитлера в
себе — это имел в виду Элем. Наивно? Может быть. Но
и в этом проявились его честный, прямой взгляд на
вещи, его удивительно цельное, здоровое
мироощущение. Ему говорили: «Как это — «Гитлера в
себе»? А во мне нет никакого Гитлера!».
К сожалению, не получилась
задуманная им ключевая, важнейшая для него сцена
«кругового боя» на горящем острове под заходящим
солнцем, когда уже непонятно, кто кого убивает…
Состояние советской
кинематографии в 80-х — это была катастрофа, Элем
воспринимал ее как личную, потому что все,
связанное с нашим кино, с его историей, с его
славными именами, было для него свято и дорого, и
катастрофу эту он переживал очень сильно.
Советский кинематограф — это было то, в чем он
вырос, что любил, и, думаю, он и согласился
возглавить союз, веря в возможность его
возрождения и возрождения нашего кино, которое,
по-моему, ощущается только лишь сегодня.
Я в те годы как раз был по
некоторым важным вопросам оппонентом Элема, и
даже предлагалось из-за этого исключить меня
тогда из союза. А теперь я являюсь одним из, мне
кажется, очень немногих людей, понимающих: все,
что произошло на V съезде, было необходимо.
Говорили, что он жесток,
беспощаден, негибок. Непримирим — да. Он был
непримирим, потому что раньше других увидел,
понял, что люди, которым он верил, которых любил,
ради которых все кардинальные перемены и
задумывались, и свершались, не очень-то и хотят
этого. Зато очень многого хотят каждый лично для
себя. Элем называл это свое понимание
«отравлением человеческим фактором».
Я начал с того, что Элем —
фигура трагическая. Если бы он был отстранен от
времени, был равнодушен к нему, если бы нашел в
нем свою нишу — ему было бы легче жить. А все
трудности, потери его жизни были бы просто
фактами его биографии, а не проявлениями общей
изначальной трагичности его не биографии —
судьбы.
Он верил в этот мир. Было в
нем это — «соберем и восстановим» и жило до
самого его ухода из жизни. А когда он
окончательно понял, что мир обманул и опять
обманет, вот тогда-то дверь и закрылась, и он
остался один с самим собой. Да, не пускал никого,
не хотел пускать. Но ни в коем случае не должно
быть у каждого из нас, кто был близок к нему,
самооправдания.
В последние годы мы крайне
редко его видели и слышали. Но при этом
подсознательно была и осталась, по крайней мере у
меня, некая оглядка на него: а что бы он сказал,
как бы поступил? Думаю, что и дальше он будет
беспокоить нас, как Россия беспокоит весь мир.
Имя Элема Климова, я в этом убежден, забвению не
подвластно.
"Новая газета"
№ 80
28.10.2004
|
