ДАЖЕ САМЫЙ ПЛОХОЙ ТЕАТР СТОИТ ПОЛКА
Монолог художественного
руководителя Самарской академической драмы
Вячеслава ГВОЗДКОВА
Мало кто
думал, что его на столько хватит, — слишком бурно
все начиналось. Для одних воспитанник питерской
театральной школы, руководивший ростовским
ТЮЗом, Ташкентской драмой и «Балтийским домом»,
Гвоздков сразу стал универсальным разрушителем
размеренного театрального пространства Самары,
для других — универсальным созидателем.
Меня на исходе первого
гвоздковского сезона угораздило попасть в
эпицентр событий. В репзале автор читал новую
пьесу. На основной сцене шел прогон премьерного
спектакля. В кабинете главного режиссера
знаменитый рокер из Екатеринбурга объяснялся с
балетмейстером. Гвоздков был везде — во всяком
случае, такое возникало ощущение.
— А что мне оставалось
делать? — Гвоздков смеется, когда напоминаю ему
про тот безумный день. — Мне надо было выпускать
спектакли и в кратчайшие сроки сменить
репертуар. Иначе не стоило и приезжать.
Самарский театр, идеально
вписанный в потрясающей красоты волжское
пространство, конечно, и не таких успокаивал.
Гвоздков еще не успокоился. К Самаре
приспособился и прикипел, она к нему (со всеми
оговорками) — тоже. Во всяком случае, на
недостаток зрительского внимания Самарской
драме, в которой Гвоздков руководит всем, грех
жаловаться. И сейчас это театр Гвоздкова, что
признают даже те, кто его не принял.Четыре
десятка спектаклей. Десятый сезон.
Утиная охота
Для того чтобы
двигаться дальше, надо что-то однажды резко
прервать. В один прекрасный день я понял, что пора
перестать ныть и оглядываться назад. И отрезал —
и Петербург, и прошлую жизнь, начав все сначала в
Самаре. И, поверьте, не ностальгирую. Приезжаю в
Питер, два-три дня похожу, полюбуюсь — и уже хочу
обратно. Домой.
Купил дом в деревне. Хочу
сделать из него… ну, если хотите, — добротное
имение. Но пока до этого далеко. Люблю рыбалку и
охоту. Хотя, если честно, это не увлечение, а мечта
о том, что когда-нибудь заброшу удочку или выйду с
ружьем. За все последние годы из ружья выстрелил
один раз — в воздух, чтобы хотя бы не потерять
ощущение. У меня есть катер с хорошим мотором.
Выехал этим летом один раз. Не могу разделить все
это с театром. Он забирает практически все.
Система плюс и
система минус
Зарплату актеры
нашего театра получают три раза в месяц.
Бюджетную — 5-го, 20-го — опять же бюджетный аванс,
а 25-го — доплата из собственных доходов театра.
Зависит она от значимости ролей, занятости в
репертуаре и репетиционном процессе. Величина
надбавки определяется кассой, заполняемостью
зрительного зала. Система эта мной же и
разработана.
Правда, есть попытки
лишить нас нами же заработанных привилегий. Не
знаю, от кого конкретно они исходят (уверен — не
от руководства губернией), но вот сейчас под
угрозой и сдача двух спектаклей, и относительное
финансовое благополучие коллектива. Связано это
с системой казначейства, в корне противоречащей
самой природе театра. Если раньше приходилось
выбивать бюджетные средства, то теперь
приходится доказывать, что нам нужны нами же
заработанные.
Такое ощущение, что кто-то
сидит наверху и думает: каким бы дустом еще их
потравить? Додумались до того, чтобы собирать
доходы со всех театров в общую кучу и делить
поровну. Замечательно…
Каждый театр борется за
зрителя, за успех. Зритель идет в успешный театр и
приносит деньги. Почему этот театр должен
отдавать их своим менее успешным собратьям? Если
они такие великие и непонятые — пусть тогда
помогает государство, пусть дотирует
художественный уровень и не дает умереть. Но
отбирать у театра, собирающего аншлаги, деньги и
отдавать «непонятым гениям» или просто
бездельникам — это убивает конкуренцию в
зародыше.
Если я завтра объявлю о
вступлении в силу этой новой системы актерам
нашего театра, то они резонно мне ответят, что
смысла напрягаться нет. Зачем по 15 часов не
выходить из театра, играть коммерческие
спектакли и зарабатывать деньги, если теперь все
будут в одной большой навозной куче?
В том, что это идиотизм,
придется убедиться очень скоро.
Кому мы не нужны
В советские времена
мы, как ни крути, обслуживали идеологию. Сейчас
идеологии нет, значит, и обслуживать нечего. Мы,
собственно говоря, не нужны.
Наш театр после дефолта
докарабкался до уровня 98-го только в прошлом году
— для этого потребовались просто невероятные
усилия.
Нам говорят о стабильной
экономической ситуации, о баснословных доходах
от нефтедолларов — а в сферу культуры ничего не
попадает. И вот почему. Сидит чиновник,
государственный деятель или бизнесмен и думает
себе: чего это они развопились о культуре? Мы
спокойно и без театра, и без классической музыки
обходимся. У нас и так все хорошо. Не умерли без
этой самой культуры — и не умрем.
Мы переживаем очень
тяжелые времена, идет сознательная политика
уничтожения. Враз этого не сделаешь. Россия —
страна огромная, таланты произрастают где угодно
и независимо от чего угодно. Но обидно, когда наши
таланты и мозги востребованы там, где умеют
платить художнику — за идеи, за мощь таланта.
Самарская губерния в этом
отношении — регион благополучный, но
общероссийские проблемы и нас не могут не
задевать. Что мы на себе и испытываем.
Десятый год твержу о том,
что Самарская драма — герб нашего города. Здание
само по себе — шедевр. Еще мальчишкой, ни разу не
побывав в Куйбышеве, я знал, как выглядит его
театр.
Шедевр этот — гибнет. Мы
его поддерживаем, насколько хватает сил, но театр
требует серьезнейшей реконструкции. Зданию 120
лет, большие проблемы с фундаментом и со всем
остальным. Мы работаем на сцене XIX века со всеми
вытекающими.
Надо после себя что-то
оставить. Не уйду, пока не сделаю это главное
дело. Хочу, чтобы после меня людям было легче,
удобнее и радостнее работать в этом здании.
Когда я пришел в театр, в
труппе было 52 человека (по штату — 58). Сейчас — 32
актера, и практически все в работе. Конечно,
кто-то занят больше, кто-то меньше, но никто не
простаивает.
Между чашей и губами
Позапрошлый сезон
отчасти стихийно, отчасти потому, что раньше
кассовому репертуару уделял меньше внимания,
получился у нас сезоном комедий, что сработало, —
но в этом была и известная опасность где-то пойти
на поводу у той же кассы. Прошлый сезон уже
выправил некоторый перекос — и «Амадеус», и
«Танцевальный марафон», и «Звуки музыки» как
блистательный образец переходного жанра (между
музыкальной комедией и мюзиклом) не дают повода
упрекнуть в облегченности. Классика, высокая
драматургия и шлягеры в репертуаре
распределяются примерно пополам — в нынешних
условиях иначе не выжить.
Мы не имеем возможности
соревноваться со столичными театрами в
эксклюзивности — мы на этом ничего не выигрываем
(хотя открыли немало пьес, того же «Таксиста» в
переводе Михаила Мишина). Москва все равно будет
«первее».
Вот сейчас репетируем
современную пьесу Кутерницкого «Между чашей и
губами», сложную и болевую, — никто ничего
подобного по тематике в российском театре еще не
делал. Но совсем не факт, что
«первооткрывателями» признают именно наш театр.
В Москве со своим театром
сезон я бы спокойно продержался и был бы
востребованным. Даже не имея раскрученных
сериалами актеров. Есть такое внутреннее
ощущение, проверенное и короткими фестивальными
наездами в Москву, и гастролями в других городах
России и за границей: Самарская драма спокойно
может составить конкуренцию любому столичному
театру.
Диктатура авторитета
Театр есть диктатура
творческого авторитета. Потому художественного
руководителя нельзя назначить: авторитет либо
есть, либо его нет. Художественный руководитель
— должность штучная и, к сожалению, уходящая. В
советские времена при всей их сложности на
периферии были свои маяки, ориентиры, на которые
хотелось равняться: Орлов в Челябинске,
Монастырский в Куйбышеве, Киселев в Саратове,
Бобылев в Перми…
Сейчас чем талантливее
режиссер, тем ему выгоднее просто ставить
спектакли, ни за что не отвечая. В то же время
театр директорский, или, как я его называю,
интендантский, для России неприемлем. Хотя
тенденция к этому имеется — директорских
театров сейчас намного больше, чем режиссерских.
Но мало назвать себя
модным словом «менеджер». Директор — тоже
штучная профессия, и талантливых директоров,
обладающих театральной культурой, немного. Еще
хуже, когда театром руководит артист — он думает,
что сохраняет театр, но он давно уже смотритель
музея. И ни он сам не пойдет на перемены, ни труппа
не даст впустить свежий воздух — они все будут
держаться за свои места.
Художник и директор в
одном лице — сочетание порой почти пушкинское,
как гений и злодейство. Но этот спор — с самим
собой, всегда предполагающий возможность
компромисса.
Почему мы должны
отказываться от репертуарного театра и идти,
скажем, по американскому пути? У русского театра
— богатейшая история и традиции. Все театры в
середине позапрошлого века были антрепризные,
самарский в том числе. Но исподволь они готовы
были стать репертуарными — и стали в конце
концов, и нам завидовал весь мир. Почему мы должны
все это разрушить?
Убежден, что и в самой
далекой провинции театр — нужен. Потому что
самый плохой театр стоит полка вооруженных
людей. Именно театр — исконная часть русского
пейзажа.
Владимир МОЗГОВОЙ,
наш спец. корр., Самара — Москва
28.10.2004
|
