ТА, ЧТО ДЕРЖИТСЯ ЗА КИСТЬ…
 …и тогда
задумываешься.
А надо бы раньше. Но раньше
не было времени. Оно было занято восторгом от
жизни и уверенностью, что на моем веку все
изменится.
Проходит век.
Наталья Игоревна
Нестерова — небольшая, великая (сейчас ее нет в
Москве, и это можно произнести) женщина,
построившая свой живописный мир.
Картины в мастерской
повернуты лицом к стене, чтобы не общались с
художником и не мешали еще чистым холстам,
которым только предстоит быть «замазанными»
мощно, по-мужски.
Она одна.
Ну и единственная такая.
Рядом может ужиться только живой человек. Но
людей вне картин не так уж и много. А на холстах —
беспокойная неподвижность. Даже если что и
происходит — все равно все замерли в
предчувствии. Что-то должно произойти. Сейчас.
Отвернуться невозможно: как раз и случится.
Мир Нестеровой невесел и
напряжен. Время и времена, пройдя через Наташину
душу, не окрасились светом. Что было раньше —
тому и научились: жестокость, убожество,
безразличие, предательства, измены.
— Оптимизм в нашей
ситуации — это истерика. — И улыбается. —
Человеку радости выпадает немного. Ну правда.
— Правда, правда.
Она уверена, что человек
всегда один, но ей в одиночестве совсем не скучно.
Она держится за кисть, которая помогает ей
справиться не с тем, что ее окружает, а с тем, что
ее заполняет.
Знаки — послания одинокой
кисти — вступают в диалог с другими одинокими
душами, показывая, что они не одиноки в
одиночестве своем.
Это не спасает.
Люди на ее картинах не
общаются. Они сосредоточенно отдельны. Создавая
их, Нестерова пыталась освободиться от мучающих
мыслей. Напишет — и это уходит. На время. Или не
уходит вовсе. Только персонажи, наделенные ее
вопросами, убывают из ее судьбы.
И она опять начинает
держаться за кисть.
И сады у нее в напряжении,
и города, и птицы.
Вообще птицы. Как вообще
люди, как вообще мечты, как сны, из которых
остается тоже что-то общее. Вообще.
На огромных розовых
крыльях она подскакивает, подпрыгивает и летит
где-то в районе все-таки своего дома на Арбате. От
людей — к свободе. К цепи самоограничений. Са€мо!
— Человек всюду проник. От
него никуда не денешься. Он постоянно порождает
зло и несправедливость. Он, мне кажется, — самое
страшное животное. Он все разрушает. И себя. В
массе особенно.
Лет десять назад я
повстречал Сергея Аверинцева и осторожно
спросил: бывают ли хорошие народы? Я рассчитывал,
что он выскажет некое соображение, которое
позволит мне скорректировать собственные
подозрения. Но он ответил четко, без всяких
возможностей трактовки: хороших народов не
бывает. Люди же могут быть хорошими.
— Я плохо думаю о толпе,
массе, очереди, собрании, обществе. А хороших
людей как не любить. (Ты знаешь моих друзей.)
Этого, который въезжает в Иерусалим на осле, я
люблю. А человеческую икру, которая его предает,
— нет.
Она написала много людей и
много ангелов. Поровну не получилось. Некоторым
ангелов не хватило. Защищаться надо самому.
Когда-то давно умная,
мягкая, все понимающая мама и друг Наташи Зоя
Николаевна сказала мне:
— Ангелы могут быть
только такие, какими их пишет Наташа, — с
тяжелыми крыльями, которые несут тяжелых людей.
Мы не легки.
Недавно, войдя в
мастерскую, я увидел новую картину, которая меня
удивила. Цветущий яблоневый, вишневый (не важно)
сад и трех людей. Двух мужчин и женщину спиной к
нам.
Там не было тягостного или
напряженного ожидания событий. Там что-то уже
произошло. Они это пережили и теперь спокойны…
Дай Бог пережить и нам.
Юрий РОСТ
02.08.2004
|
