25 ИЮЛЯ ВАСИЛИЮ МАКАРОВИЧУ ШУКШИНУ ИСПОЛНИЛОСЬ 75 ЛЕТ. БЕЗ «БЫ»
Петр
ТОДОРОВСКИЙ:
Народ вытолкнул его из
глубины души...
Сколько же
это было лет назад? Он впервые снимался в кино — в
картине «Два Федора». Жили мы вместе в Одессе, в
студийном общежитии. Узенький такой коридорчик…
Я — в одной комнате с Марленом Хуциевым. Шукшин —
напротив. Так что общались плотно. Собирались
чаще всего у нас. Я с аккордеоном. Он всегда где-то
у двери, любил на корточках сидеть. Слушать.
Подпевать. В то время он получал 80 рублей в месяц.
Носил фуражку, солдатскую форму — все, как в
«Двух Федорах». Одна форма была в стирке, другая
— на нем.
Обаяние у него было
невероятной силы… Не устоишь. Улыбка — без края.
И смеялся страшно заразительно. Была там
монтажер Тамара. Бешено в Шукшина влюбилась.
Когда роман завершился, все никак не могла
забыть, искала его в Москве. Рассказывают, позже
заболела воспалением легких, отказалась от
таблеток. И в бреду все спешила к Васеньке…
Шукшин и его герой в «Двух
Федорах» были одно целое. Лицо народное.
Кремневые скулы. Марлен любил его снимать —
прежде всего за сдержанность, немногословность,
органичность. На экране он был невероятно
естествен, словно случайно выхваченный камерой
солдат из толпы.
Он ведь тогда еще был
студентом третьего курса, а производил
впечатление солидности, опыта. Да он и вправду
тертый был. Армию прошел. Деревенскую жизнь — с
малолетства трудился до пота. До ВГИКа успел
поработать истопником, директором школы. И уже
потихоньку в стол писал.
Уже спустя время лежал
Вася в гастроэнтерологии с язвой. Мы с Марленом
пришли его навестить. Он сразу велит: «Петя, на
шухер, покурю хоть…». В палате рядом с кроватью —
пухлая стопка исписанных листов.
Еще вспоминается, пришел к
ним домой в маленькую квартирку у троллейбусного
круга, на втором этаже. На первом —
винно-водочный магазин. Драки, крики с утра до
ночи. За столом — две маленькие девочки,
белобрысые до предела, будто вытравленные волосы
в косичках…
Я уже практически
утвердил его на роль в фильме по повести Федора
Абрамова «Безотцовщина». Кинопроб не
требовалось. Но хотелось посмотреть костюмы. И мы
снимали его и Лиду. Здорово у них сцена сложилась.
Жаль, болезнь помешала ему сниматься.
Никто не знает, откуда
подобные самородки берутся. Огненный сплав
таланта: режиссерского, писательского,
актерского. Всего через край. Народ вытолкнул его
из глубины души. Из Алтайского края, деревни
Сростки на Чуйском тракте. Только он и мог снять
такое кино народное, как «Калина красная».
Так уж повелось на Руси —
истинно талантливые люди уходят рано. А он не
щадил себя нисколько. У Бондарчука снимался в
фильме «Они сражались за Родину». Целый день на
раскаленном солнце, в чаду, среди взрывов. Ночью
кофеварка всегда раскаленная — писал до
рассвета про Разина. Тратился безжалостно.
Талант распирал его. А здоровья было меньше, чем
таланта…
Много лет прошло. И на
фестивале в Сочи я впервые увидел повзрослевшую
Машу. Словно что-то знакомое мелькнуло в ее лице.
Улыбка? В общем, мне захотелось пригласить ее
сниматься. Вот и сложилась ее роль в моей картине
«Такая чудная игра», и началась профессиональная
карьера следующего поколения Шукшиных…
Да, вспомнил… «Два
Федора» 45 лет назад снимались…
Андрей БИТОВ:
…Но ему было тесно жить
Судьба
очень сблизила два юбилея: Чехов и Шукшин.
Двадцать пять лет. Жизнь одного поколения…
Могилы их — на одном кладбище. И возраст, в
котором они ушли, — был один. А больше вроде бы
ничего общего.
Нет, есть еще одна черта:
трезвость.
При Чехове ковер русской
социальной жизни был более пестрым. И он
поразительно понимал самые разные слои социума.
При советской власти — ковер этот был единым.
Такой… в лучшем случае защитного цвета. А слои
стерты.
Тем не менее Шукшин
зацепился за один слой — переходной. Он не
деревенщик. И он не горожанин. Любопытно, что в
старых русских пьесах характерные роли
предоставлялись чаще всего горничным,
дворникам… людям, покинувшим почву. Но не
городским все-таки.
На переходе и проявлялись
характеры.
Я в 1974 году восхищался
книгой Шукшина «Характеры». Трезвостью,
точностью, зоркостью, лаконизмом, нервной
переходной интонацией. Очень умный автор. Все
видел. Не льстил.
И до сих пор эти рассказы
— как резцом врезаны в память.
Ему было тесно жить.
Однажды, уже в 1980-х, во дворе Союза писателей я
встретил Бориса Можаева. Долго стояли. Говорили о
Пушкине. Можаев сказал: «И характер мужика он
впервые сделал. Пугачева… Самый что ни на есть
русский мужик». А у Шукшина была огромная мечта —
сыграть Пугачева. Ему не хватило жизни. И сама
теснота быта тех лет — не по личности: теснота
коридоров, кухонь… да всего… что-то в этом есть
от истории с заячьим тулупчиком.
Он раздвигал тесноту
плечами своей актерской карьеры. И рассказы
написаны актером… Он умел сыграть характер на
бумаге. А как актер — он играл героя.
«Славы» застойного
времени — они ведь не были никем организованы, о
чем следует помнить. Ни пиаром. Ни властью. А
как-то сами по себе, методом народной стройки:
Высоцкий, Жванецкий. И слава Шукшина — той же
природы. Очень люблю фразу, сказанную кем-то из
знаменитых испанских тореадоров: «Публика ведь
ничего не понимает в нашем искусстве… Но есть
один закон. Когда мы делаем что-то действительно
замечательное — это почему-то понимают все».
Вот такой же природы была
слава Шукшина. Поняли все… Особенно если
говорить о книге «Характеры» и «Калине красной».
Я люблю людей 1929 года
рождения. Виктор Конецкий, Виктор Голявкин,
блестящий филолог Сергей Бочаров. Есть общее: им
всем не хватало места. Они честны и сердиты. В 1990-х
Шукшин тоже сердился бы. Может быть, еще сильнее,
чем тогда.
Вот этот его рассказ:
школьник учит наизусть «Птицу-тройку» Гоголя. И
вдруг его ударяет мысль: тройка несется… но
везет-то она — Чичикова!
Казался рассказ просто
блестящим. Оказался пророческим.
"Новая газета"
№ 53
26.07.2004
|
