NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

ТАНЯ В ГОРЬКОМ ШОКОЛАДЕ
Одиночество художника, чья живопись набита людьми
       
(Фото Юрия Роста)
     
       
С Татьяной Назаренко мы познакомились в 1992 году, когда она очередной раз потеряла веру в себя и в мировую гармонию. Ее как раз на славу обштопали в Америке, по сути дела, украв ее лучшие картины — на большие тысячи долларов. По этому поводу она сильно загуляла. Встреча наша состоялась на какой-то даче, среди полузнакомых людей, в ходе общего братания и активных брудершафтов. Взгляд ее сиамских глаз исполнен был хищного дружелюбия, словно у кошки с валерьянки. За каким-то чертом мы целовали друг другу руки, взаимно исповедуясь, горячо и сладко. Между нами возникло подобие любви.
       На обратном пути в электричке Таня пошла по вагону, на фольклорных регистрах выводя: «Вот умру я, умру, похоронят меня». Мою маленькую дочку она вела при этом за плечо, отчего та хныкала и молила: «Не позорь меня!»
       Я тогда не знала, что разудалое чудо в перьях — профессор живописи, академик, всяческий лауреат, всемирно известный художник. Но то, что это мой человек, было, разумеется, ясно.
       До юбилеев и ей, и мне было тогда, как до Луны.
       
       
– Если начну все рассказывать, тут же буду плакать.
       — Ты ж вся в шоколаде, чего тебе плакать?
       — Это снаружи — сказка… У меня бабушка была, любимая, я с ней всю жизнь прожила, до второй беременности. Обожала меня, как и я ее, предана мне была бесконечно. Деда расстреляли, бабушка всю жизнь проработала акушеркой; может быть, от этого в ней столько было нежности и добра. Ее последние слова были: «Бедная моя…»
       — Что еще мы можем сказать на прощание своим детям? Кто они у тебя?
       — Николка, старший, был у меня панком. Всё мы имели — подвалы, выбритую голову, ночные приключения… Как я тогда выжила, сама не знаю.
       — А кто он сейчас?
       — На таможне работает.
       — Типа Руссо?
       — Да уж, типа. Сперва мы в Строгановку собирались. Но он мне поставил условие: пойдет на экзамен только за пятьдесят рублей. Господи! Смотрю на вступительных — катастрофа. И ужасно много девчонок. Плохо, не женская это профессия. «Казнь народовольцев» я писала беременная, лазила с пузом под потолок, здоровая штука-то, три на три почти. Натягивать, потом волохать эти холсты… Как его поднять? Или фанеру мою. Руки-то, как у грузчика.
       — И в литературе то же самое, одни тетки.
       — Я думаю, искусство перестало играть важную роль — и мужчины из него ушли.
       — Феминистки бы тебя растерзали.
       — Я, честно говоря, путаю, чего они хотят, — то ли мы наравне с мужчинами, то ли мужчины — вспомогательный элемент…
       — А твой Саша?
       — Без него я бы не осилила многие вещи.
       — Но он-то как себя чувствует в роли «ее мужа»?
       — Когда приглашают «Назаренко с супругом», наверное, обидно. Но он как-то глубоко вошел в эту роль. Опекал меня страшно, следил, чтоб не пила… Ну вот мы и зашли в тупик… Не записывай, сейчас плакать буду.
       — Сменили тему. Ты когда-нибудь работала на заказ? Я имею в виду конъюнктуру. Допустим, «Казнь партизана»?
       — К твоему сведению, эта «правоверная» картина была снята с выставки. Тогда убили Витю Попкова, моего близкого друга. У человека, которого вынимают из петли, — его лицо. Что ощущает женщина, прикасаясь к любимому мертвому телу? И много других вещей, включая такие архетипы, как горе Богородицы. Попкова, впрочем, никто не узнал, зато выставкому привиделся убитый Ленин…
       — Искусствоведы много пишут о твоем мощном историческом начале, «глубоком историзме». Вот что, собственно говоря, вообще тебе «Гекуба» — народовольцы, декабристы, Пугачев?
       — Во-первых, я не считаю эти работы историческими. Только отчасти это реконструкция события. Пейзаж, одежда там или вещи, которые принадлежали декабристам. Мне важно высказаться по какому-то поводу, самой понять какие-то связи… Конечно, «Казнь народовольцев» связана с великим актом протеста на Красной площади. Перовская у меня — центральный персонаж. Горбаневская, Богораз… Женщина на эшафоте — вот главное и самое драматичное в этой истории.
       — Ты изучаешь «историю вопроса»?
       — Да ты не представляешь, как! Горы документов, причем вокруг этого творятся потрясающе интересные вещи. Например, форма милицейская до 1970 года, когда я начала работать над этой картиной, была полным повторением жандармской. Вообще, виселицу окружало несколько родов войск. Гренадеры с плюмажами, семеновцы в папахах… Я сперва пыталась все это изобразить. Но как ни делаешь — все какая-то оперетта. Папахи эти на холсте давят безумно, нарушают всю композицию. Спрашиваю у папочки: когда переход на летнюю форму, то есть именно «милицейскую»? Отец говорит: зависит от погоды. Поднимаю документы — и пожалуйста: в 1825 году переход на летнюю форму состоялся 1 апреля. А казнь — третьего. Виселицу я, между прочим, придумала — и она оказалась именно такая, какой и была. У Верещагина, например, в «Казни народовольцев» — пять виселиц, и снег идет крупный, что неправда. Одна общая виселица, и погода стояла солнечная, ясная… Знаешь, просто мурашки по коже — чувствуешь, что должно быть вот так, лезешь в архив — и все вдруг подтверждается.
       — «О, как я угадал!»
       — Да! И я, буквально трясясь от счастья, все переписываю… О народовольцах в Историческом музее ведь почти ничего нет. У них же лозунг был «Убей тирана!». В те годы, сама понимаешь, неактуальный… Да и теперь. Сейчас эта работа в Третьяковке, ее реставрируют, и из-за этого, говорят, не показывают. Но я не уверена, что ее вообще выставят когда-нибудь.
       — Ты много конфликтовала с начальниками?
       — Тут довольно дикий нонсенс. Я ведь за «Народовольцев», в которых вкладывала такое содержание, получила премию Ленинского комсомола. Бред. Все решили, что я — очень правильный официальный художник, и стали запихивать меня во все комиссии, правления, худсоветы, выдвигали на всякие съезды — в общем, годам к тридцати я была уже очень титулованная дамочка. Таких не любят. Со мной не то чтобы не здоровались, но смотрели очень косо.
       — Свой среди чужих…
       — Вот-вот. Ну а потом-то началось — работы снимали с выставок, и я зажила нормальной жизнью. Где-то с 80-х. С 82-го, когда я стала невыездной. Меня даже на открытие моей выставки в Гамбурге не пустили.
       — С чем ты это связываешь?
       — Наверное, с «Пугачевым». Ах, до чего роскошно эта картинка висела! Одна на стене, на коричневом бархате… Накануне открытия меня вызывают в управление культуры: вы как молодой художник должны сами снять вашу работу. У меня челюсть отвисла. Она уже прошла все комиссии и выставкомы! «А как, — говорят мне, — мы объясним нашим суворовцам, что первого русского революционера везет на казнь — кто? Суворов! Всем же известно, что это был Михельсон!». А я-то носилась со своей правдой, со своей концепцией: великий, но верноподданный герой против героя-бунтаря и самозванца… Потрясающая драматургия! Короче, назавтра лечу на выставку — моей картины нет. Напилась я в тот день — вспомнить страшно.
       — Тебя можно назвать концептуалистом?
       — Да меня можно назвать как угодно. Это мне совершенно безразлично. На самом деле, я ведь много чего умею и много куда заруливала.
       — Например, в фотографию? Тань, ты ведь мастерище, суперпрофессионал. Одна из немногих сейчас, кто работает честно. Большая, осмысленная живопись… Чего от этого добра искать какого-то другого? Зачем тебе понадобилась новая профессия?
       — Это не профессия. Это забава. Хуже, что сейчас действительно время дилетантизма и легко выдать всякое шарлатанство за «концепт». Я, конечно, никакой фотограф. Но есть вещи, которые бессмысленно писать. Например, еврейское кладбище, которое своими вертикальными формами напоминает силуэт Манхэттена. Не буду же я это писать? И самой лечь голой на мокрый асфальт, чтобы понять ощущение бездомности, совсем не то же самое, что нарисовать это. И потом, мне скучно, когда я знаю, что получится. Хочется попробовать то, что еще не получалось.
       — Твоя знаменитая акция «Переход»: не оценивая сам «концепт», как ты решилась на такое дикое по трудоемкости дело?
       — Нам с Наташей Нестеровой, моей ближайшей подругой еще со школы, могучего дарования художником, предложили парную выставку в ЦДХ. Ей — зал и мне — зал. У Наташки бешеное количество работ, а мне всегда кажется, что вообще нечего выставить. И тут ей предлагают выставку в Третьяковке. То есть я остаюсь одна. Ну ночь прорыдала. А наутро еду и подписываю обязательство заполнить эти два гигантских зала — при том, что у меня на один-то не наберется. В это время привозят мои работы из Вашингтона — в таких прекрасных ящиках, из такой великолепной, белой, толстой, гладкой фанеры, какой я сроду не видала. На одном листе я тут же написала портрет в рост — и подумала: как бы хорошо всю лишнюю фанеру отрезать, чтобы ничего больше не записывать… Сказано — сделано. Потом мужа написала. Выпилили. Как хорошо! Ни холстов не надо, ничего. И у нас, поди, фанера-то есть, пусть не такая шикарная. Вот так родился «Переход». Такая игра в нашу жизнь — 120 фигур, 120 персонажей российской действительности. Потом я сделала такую же выставку «Мой Париж». Уже поменьше, штук тридцать — парижские типы. Ах, какой там был банкет!
       — Ты — тусовщица?
       — Приглашают… Ну хожу в какие-то милые места, к милым людям. И трачу на это, наверное, больше времени, чем надо. Знаешь, почему? От одиночества. Я накликала это одиночество, потому что в молодости очень его боялась и много об этом болтала. И вот я — абсолютно одинока. Дети во мне уже не нуждаются. Муж — тоже. Друзья… Их все меньше.
       — А кто не одинок? Художник, тем более твоего калибра, вообще живет в виртуальном измерении, так мне кажется. Когда ты пишешь — какое к черту одиночество!
       — Знаешь, что я поняла? Ведь то, что я делаю, абсолютно никому не нужно.
       — Таня, это нормальный комплекс любого, кто занимается искусством, то есть самовыражением. Ты же не Никас Сафронов. Нужны людям пиво, прокладки, мобильники и сериалы. Даже информация — уже в меньшей степени. Нужды, то есть «народное благо», — не наша с тобой забота. На наши ответы ни у кого нет вопросов. Одиночество — по-моему, не только самое правильное, но и самое комфортное состояние художника. Тебе-то самой так ли уж нужна толпа поклонников со всеми их приглашениями по три на день?
       — Я люблю, когда другие веселятся. Люблю грамотную гулянку, когда вокруг всем хорошо, все пляшут, пьют и поют. Но я не знаю, о чем говорить с людьми. Мне интересно их рассматривать — как объекты. Моя живопись набита людьми, их сотни, тысячи… Я чего-то устала от них. Я стараюсь теперь писать картины без персонажей — сараюшку какой-нибудь, стеночку… Вот сейчас меня страшно угнетают мой так называемый юбилей (жуткое слово), вся эта суета… Тут открывали юбилейную выставку одной художницы из моего «призыва», и союзный деятель говорит: «Вот и первой из наших девушек исполняется 60 лет!». Молодец Наташка Нестерова — взяла и укатила на свой юбилей в Венецию. Есть магия чисел…
       — Если честно, на сколько лет ты себя чувствуешь?
       — Ну так лет на… тридцать. Если высплюсь. Когда в деревне на велосипеде несешься, ветер в лицо, волосы столбом… Иногда, знаешь, приходится себя одергивать: все же дама, не девочка все же… У меня есть очень смешная внучка, блондиночка с голубыми, но раскосыми глазками, в маму-бурятку. Ей семь лет, она меня называет «Таня», и по возрасту она мне, в общем, намного ближе, чем многие мои ровесницы.
       — Ну вот, я же говорила — в шоколаде.
       — Но согласись — в горьком…
       
       Алла БОССАРТ, обозреватель «Новой»
       
24.06.2004
       

Обсудить на форуме





Производство и доставка питьевой воды

№ 44
24 июня 2004 г.

Расследования
Представителю Генпрокуратуры России Ирине Алешиной на процессе по делу Дмитрия Холодова угрожали и обещали «определенные санкции»
Болевая точка
«Мы лежим с детьми на полу. Помогите!»
Мирный процесс перекинулся с Чечни на Ингушетию
Обстоятельства
В Санкт-Петербурге застрелен известный антифашист Николай Гиренко
Ученого приговорило «вече»?
Наша цель — экстремизм? Кто «заказал» толерантность
Суд да дело
Рассмотрение дела «ЮКОСа» снова отложено
Новости компаний
Не трогайте «ЮКОС». Он уже наш. Президент как гарант передела собственности
«Газпром» — национальное достояние. Туркмении
Экономика
Экономика с высоты птичьего полета. Рассуждения, способные переродиться в рубрику
Финансы
В банковском сообществе — очередной скандал
Подробности
Стоимость медали «За оборону Москвы» — 50–100 рублей
Власть и люди
Калининградский вице-губернатор запретил сотрудницам ходить на работу в мини-юбках
Цена закона
Госнаркоконтроль перекинулся с ветеринаров на стоматологов и наркологов
Телеревизор
Год без ТВС. Программа передач на вчера
Страна уголков
Город на выброс. В Новодвинске — смешные цены на жилье, потому что жить здесь невозможно
Регионы
Миллионы — с неба
Снова всколыхнулся Тихий Дон
Исторический факт
Медицинская история Великой Отечественной войны 60 лет спустя
Свидание
Таня в горьком шоколаде. Одиночество художника, чья живопись набита людьми
Сюжеты
Новый тип смотрящих: смотрящие на низколетящие самолеты
Спорт

ЧЕМПИОНАТ ЕВРОПЫ
ПО ФУТБОЛУ


Репортажи наших
корреспондентов:

День независимости от Испании. 12 июня — стартовый матч России на Евро-2004
Игорь Акинфеев: Коленки дрожать не будут
Дмитрий Аленичев: «Порто»тивная звезда — в сборной России
В Алгавре говорят по-русски
Коррида на Россию удалась. Кто бы сомневался?
«Зидан! Одно слово...» Репортаж с матча Франция–Англия
Первый скандал на чемпионате Европы оказался связан со сборной России
Кто с мячом на нас пойдет…
Они вылетели. Но обещали играть лучше
Отборочный тур национальных идей. Очерк о народах на трибунах и площадях
24.06.2004. «Евро–2004»: греки бились, как триста спартанцев. Мы же проигрывали, как серые мышки

Футбол-2004: события и люди
Кинобудка
Клюква в целлулоиде. Московский фестиваль обрастает жирком солидности
Театральный бинокль
Свинцовый цирк. «Щелкунчик» как техногенная катастрофа
Музыкальная жизнь
«Серебряная калоша – 2004». Рокеры поглумились над публикой. Попса — над собой
Не Пол Маккартни — четверть. Репортаж из Санкт-Петербурга
Шер прилетела в Россию прощаться со сценой
Сектор глаза
В Москве — Неделя садов. Неухоженность как изюминка русского стиля

АРХИВ ЗА 2004 ГОД
95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 35-36 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2004 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100