Режиссер Андрей ЖОЛДАК:
Я МОГУ УБИТЬ ТЕМУ КОММЕРЦИИ В ТЕАТРЕ
В Харькове
жили Исаак Дунаевский и конструктор танков
Абросимов. Родились поэты Слуцкий, Кульчицкий и
Чичибабин. Учились Людмила Гурченко и Елена
Яковлева. Отсюда Чиж и группа «Пятница». Здесь
делают самолеты «АН» и бальзам «Спасатель».
Последние полтора года Харьков славен тем, что
здесь работает режиссер Андрей Жолдак. Он
возродил театр «Березиль», созданный в 1922 году
«украинским Мейерхольдом» Лесем Курбасом. Стал
зарабатывать на билетах при цене от 3 до 50
долларов (на премьере) в зале на 800 мест. В других
театрах города билеты стоят не дороже доллара.
Ему иногда бьют витрины на фасаде театра и рвут
афиши. Его театр роскошный, вызывающий, слишком
красивый для сегодняшнего Харькова.
В Москве Жолдака узнали
благодаря «Чайке», поставленной в Театре наций
для сборной команды звезд — Татьяны Друбич, Юлии
Рутберг, Дмитрия Харатьяна, Александра Балуева.
Запомнили после спектакля «Один день Ивана
Денисовича» на фестивале NET. И стали ездить в
гости на премьеры.
Жолдак намерен продлить
харьковский контракт в наступающем сезоне. У
него вымуштрованная труппа, каждый участник
которой по традиции европейских театров
выполняет техническую работу в театре —
администратора, шофера. У него есть финансовая
поддержка и преданная аудитория. Однако сегодня,
выпустив премьеру «Гольдони. Венеция» по мотивам
«Слуги двух господ» (осенью покажут в Москве на
фестивале NET), Жолдак весь в раздумьях о следующем
витке своей жизни и карьеры. Идеальный театр,
который мучил когда-то Антонена Арто, Гордона
Крэга, многих других, сегодня жжет Жолдака.
— Вы живете в
Харькове полтора года. Расскажите, как вас
Харьков принимает.
— С моим приходом
публика театра Леся Курбаса изменилась. На
премьеру «Гольдони. Венеция» пришла публика
модная — в Харькове есть круг, в котором
престижно сказать: «Я был на премьере Жолдака».
Моя публика — молодые люди, они меня радуют. А в
целом контекст моей родины, Украины, меня не
радует. Я чувствую себя здесь чужаком.
— В чем причина
отрыва?
— Причин много. У
меня были разные периоды, я прошел в том числе
через украинский национализм в хорошем
понимании этого слова, потому что я из древнего
украинского рода. Сегодня у меня одна рука
японская, половина туловища африканская, голова
немецкая, а чувствую я по-советски. В этом сегодня
моя драма — очень тесно в рамках того куба, в
котором нахожусь. Сокровенно я мечтал бы
работать с теми людьми, которые, как и я,
занимаются театром поиска, исследуют
возможности театрального эстетического
экстремизма.
Люди, с которыми мне
интересно, — это ассистент режиссера из
Швейцарии Кристофа Марталера Стефани Карп,
помощник главного режиссера берлинского
«Фольксбюне» Франка Касторфа Карл и мой русский
продюсер Павел Каплевич. Мы понимаем друг друга с
полуслова. Мне нравятся люди, похожие по скорости
принятия решений и смене воздушных потоков на
ласточек. Я очень люблю репетиции с моими
харьковскими актерами, но мне уже хочется
двигаться дальше. Кроме таланта и желания играть,
я хочу от актера соревнования, чтобы мы равно
друг друга провоцировали. Как в романе с
женщиной: чтобы я каждую секунду боялся актера
потерять.
— Вы собираетесь
оставаться в Харькове или станете гражданином
мира?
— В ноябре буду
продлевать контракт. Я хочу, чтобы те четыре с
половиной спектакля, которые я здесь поставил,
жили еще какое-то время («Гамлет. Сны», «Один день
Ивана Денисовича», «Месяц любви» по «Месяцу в
деревне» Тургенева, «Гольдони. Венеция» по
«Слуге двух господ» и «Четыре с половиной» —
третий акт Гольдони, играется отдельно. — Е.В.).
Меня сейчас часто приглашают по всему миру, и
спектакли помогают мне найти зрителей,
установить с ними контакт. Если спектаклей нет, я
сразу попадаю в каменный мешок.
— Какие предложения
вам делали зарубежные театры?
— Буду ставить
большой спектакль в Швейцарии, Люцерне,
копродукцию с театром Шаушпильхаус, где работал
Марталер. Они хотят Стриндберга, но такой выбор
материала продолжает то направление, в котором я
двигаюсь сейчас. Галина Волчек предложила мне
сделать проект в «Современнике». Петербургский
театр-фестиваль «Балтийский дом» предложил в
течение двух лет подумать о постановке — в
наступающем сезоне они выпускают на своей сцене
«Песнь песней» Някрошюса.
Берлинский «Фольксбюне»
зовет меня сейчас. Они говорят: «Сделай
спектакль, который еще никогда нигде не делал».
Вспоминая эти слова, я пьянею. Там работают
актеры-волкодавы, звезды. Хочу сделать с ними
спектакль-цунами. Я сейчас в поисках идеального
— актера, театра, спектакля. Идеальный спектакль
представляется мне горой, на вершине которой —
холод и лед, ниже — цветущие травы, а у подножия —
песок.
Идеальный актер парит
орлом около горы. Если какая-нибудь девочка,
проезжая мимо на машине, выглянет в окно, увидит
эту картину, и она ее кольнет, запомнится и как-то
повлияет на ее дальнейшую жизнь и историю души, я
буду счастлив. Я чувствую в себе такую потенцию
(стучит по столу. — Е.В.), что выстрою эту гору. В
«Гольдони. Венеция» видно только 30 процентов
того, что я видел внутри себя. Сейчас мне нужны
такие театры и продюсеры, которые были бы готовы
рисковать по-крупному, чтобы сто процентов моих
внутренних картин стали видны всем.
Мне неинтересно
обслуживать театр, актера, чужие амбиции или
деньги. Могу сделать большой спектакль без денег.
Убить тему коммерции вообще.
— Пресса сделала вас
главным персонажем авангардного театра
постсоветского пространства, назвала
режиссером-взрывателем. Вам это мешает или
скорее раззадоривает?
— Мешает. Приклеен
ярлык, как на овощ в супермаркете. Я себе и
актерам говорю, что мы должны каждые два-три года
меняться: менять способ существования, способ
играть, ставить спектакли. Как в японском театре
— актер через определенное время берет другое
имя и сам становится другим. Это полезно и
правильно. Западные продюсеры, не зная моего
клейма, воспринимают меня «девственнее», чем
зрители дома.
— От спектакля к
спектаклю ваши актеры все больше похожи на
заводных кукол, великолепных, но холодных.
Почему вас так привлекает
идея актера-сверхмарионетки, которую сто лет
назад выдумывал Гордон Крэг?
— В финском языке нет
слов «он» и «она». Есть «оно». В связи с этим у них,
наверное, нарушены психика и самоидентификация
пола, но эта история очень ложится на мой подход к
актеру. «Оно» должен быть и не мужчиной, и не
женщиной. В «оно» стираются и национальные
признаки. Мне сегодня это интересно.
С другой стороны, Кира
Муратова, когда приезжала смотреть спектакли,
высказалась так: «Я никогда не смогу работать в
театре». «Почему?» — «Потому что я, как и ты,
вылизываю каждый кадр, но один раз, и снимаю его
навсегда. Никакой актер или пьяный монтировщик
его не нарушит. Ты зависишь от тысячи
обстоятельств. А искусство — это колоссальная
точность».
Я хочу этой колоссальной
лазерной точности, как в прожилках зеленого
листа, сотворенного Богом. Актер-сверхмарионетка
может к ней приблизиться.
— У вас в труппе есть
пожилые актеры и маленькие дети. Как они
воспринимают вашу жесткую систему тренинга? (Для
актеров Жолдак проводит тренинги «Как убить
артиста», которые приближают их к состоянию
сверхмарионетки. — Е.В.)
— Это актерские дети,
они все равно в театре болтались. Нашу старенькую
Лилю мы вернули в штат буквально сегодня. Когда
рядом с ней на сцене маленькая Марселла, они —
как старое дерево с богатой кроной и кизиловый
росточек рядом. Получается роскошный сад: объем,
запах, цветение.
— В чем уникальность
театра, который у вас в голове?
— Это мой идеальный
театр. Я его приближаю. Вижу его минут пять в день.
Описать его пока не могу — высказав несделанное,
лишу себя иммунитета.
— В коридоре возле
вашей приемной висит цитата из Ницше о том, что на
нас в гораздо большей степени влияет то, что с
нами не происходит. Что же с вами не происходит?
— Слишком много того,
что оттягивает моего ангела. Творческого ангела.
Слишком много бытовых ниток (в театре «Березиль»
Жолдак совмещает должности художественного
руководителя и генерального директора;
занимается проводкой отопления etc. — Е.В.). Это
иллюзия, что нам раз и навсегда дан талант. Если
художник что-то нарушает, использует данное ему
не по назначению, это бьет по его творчеству. Я
корректирую сейчас свое человеческое
существование, перекодирую его.
— Вы хотите быть
народным режиссером, любимцем публики?
— Не-ет. Раньше хотел,
сейчас это прошло. Сейчас хочу одного — чтобы я в
тишине, покое и любви мог делать театр, который я
вижу. Если бы ты увидела на компьютере, сколько
придуманного я не успеваю сейчас сделать, ты
сказала бы мне, что я — самоубийца.
Екатерина ВАСЕНИНА
13.05.2004
|
