ЧИСТО АНГЛИЙСКИЙ СТРИПТИЗ
В Москве завершился Пятый
фестиваль «Новое британское кино», а в России он
только разворачивается
В нынешней
программе нет звездных фильмов, отмеченных
Каннами — «Оскарами». Похоже, российскому
зрителю представлен прокатный срез кино
островного государства. Островное
самодостаточное кино — бесстрашный бросок в
мутный водоворот действительности. Набрав
воздуха в легкие, английское кино ныряет глубоко,
не чураясь проблем, для решения которых в
королевстве нет ни сил, ни времени.
Англичане не
документируют обыденность. Склонные к эмпирике,
проводят над ней лабораторную работу. Сгущают до
свифтовской фантасмагории, поднимают до градуса
подлинной трагедии. И что удивительно, в этой
мрачноватой сгущенке подробности и метаморфозы
современной повседневности впечатляют не
меньше, чем изощренные фантазии разнообразных
Матриц-Среднеземий.
Любое заметное явление в
истории кино, будь то «новая волна» или цифровая
революция, на Британских островах воплотится в
жизнь в самостийной вариации — чисто английской.
Любое социальное подвергнется скрупулезному
анализу. За спиной у «Нового британского кино» —
мощнейший бэкграунд, ментально стойкая традиция
«англошестидесятников» с их поэзией «кухонных
раковин».
Поэтому островное кино не
интересуют монстры, гоблины, люди Х в черном.
Среди его героев — матери-одиночки, эмигранты,
алкоголики, онкологические больные, дауны. В
общем, тотальное неблагополучие. Продолжая
традицию «рассерженных», кино чистит ржавчину,
изнутри разъедающую чинное, благоустроенное
общество, демонстрирует варианты «подмен».
В «черной» комедии «На
посошок» — имитация «мужского» круга в
затрапезном пабе. В фильме «Мать» — имитация
взаимопонимания поколений внутри одной семьи. В
«Анита и я» — имитация благостного
сосуществования народов в мультинациональной
Европе.
Платочки белые, глаза
печальные
Выхожу из зала
Киноцентра зареванная, натыкаюсь на коллегу,
потягивающую джин-тоник, с явным сожалением
рассматривающую меня. «Что тебя так проняло?» —
спрашивает снисходительно. «Да вот, —
оправдываюсь неловко, — пробила трагикомедия «В
Америке». Может, у меня неправильно слезные
железы устроены». «Сходи к врачу», — велит она.
Возвращаемся в зал. Начинается фильм «После
жизни», и платки мелькают в темноте, как
опознавательные знаки. Белые флаги сочувствия,
со-страдания. Возможно, это есть главная
сверхзадача островного кино. Фильм как
«терапия», дающая расширение сердцу.
В «После жизни» —
чрезмерная концентрация проблем на один
квадратный сантиметр экранного пространства. По
горло утопая в профессиональных заботах и
непростых отношениях с любимой, молодой
журналист узнает о смертельной болезни мамы, а
значит, на руках останется сестренка, больная
синдромом Дауна. Как удается режиссеру
блистательный слалом меж сериальным надрывом и
назидательным пафосом? Нет, здесь не жмут на
слезные железы. Просто вместо обычной
киносинтетики на экране расцветает сама жизнь —
в противоречиях, красках, способная удивить,
растрогать, изумить. Вот герой нарушает запрет и
читает предсмертную записку матери: избавляя
жизнь сына от груза бесконечной драмы, она
решается забрать дочь с собой. Сын мчится домой
и… опаздывает. Мать и сестра, выпив какао со
снотворным, обнявшись, спят в одной кровати.
Фильм готов оборваться на трагической ноте, и тут
сестра приоткрывает хитрый глаз. Не очень-то ей
хотелось, «чтобы погас свет», не любит она
темноты. «Мама за обман не обидится?»
В лучших «черных» фильмах
программы света столько, что им может
позавидовать любая из американских «яблочных»
комедий. Это кино не страшится трагедий. И хоть
фильмы программы неравноценны, довольно часто
вспоминается, что рождены они на родине Шекспира.
В фильмах англичан нет
самоценных эстетических решений. Все
максимально просто, не приглажено, приближено.
Главный «спецэффект» — сверхкрупный план. Лицо.
Юное. Старое. Детское. С настоящей, не покрытой
слоем грима кожей. Веснушками, морщинами,
изъянами. И живой эмоцией. Совершенно оголенное
лицо. Подключенный к оголенному крупному плану
экран без «резиновых перчаток» исследует
проблемы, драмы через увеличенную оптику
максимально приближенного к зрителю героя.
Современное кино Старого
Света движется по собственным законам. Законы
эти незыблемы, как непременные овсянка, пудинг
или чай five o'clock. Но это фасад фильмов. Внутри —
история болезни современного общества:
наркомания, алкоголизм, неизлечимые заболевания,
презрение к старости. Еще один любопытный аспект.
Почти в каждом фильме — дети. Особенные.
Островные. Со взрослыми глазами. Взрослыми
заботами.
У десятилетнего Пола из
«Непорочного» скорбная складка у рта —
свидетельство особой ответственности. В его
жизни есть чрезвычайно важное дело — спасать
маму. Он объявляет войну всему воинственному
миру, снабжающему ее неистребимым потоком доз. И
конкретно — наркодилерам, «заботливо»
оберегающим ее от выздоровления. Он бьется из
последних сил, рискуя жизнью. Он — единственный
взрослый в семье. А может, в обществе? Странное
дело: в большинстве британских фильмов именно
дети решают «злые», отчего-то никак не решаемые
взрослыми проблемы. Становятся донорами в прямом
смысле («В Америке») и в переносном. Помогают
растерянным, потерявшим ориентиры взрослым не
сорваться в яму отчаяния. Пережить
психологическую ломку в чужой стране («В
Америке», «Анита и я»), совершить безнадежное,
невыносимо трудное путешествие (одиссея
беженцев «В этом мире»). Судя по островному кино,
дети — не будущее, а самое что ни на есть
продолженное настоящее.
12 месяцев
Что такое стриптиз
по-английски? Ни в коем случае не непристойность,
напротив, в высшей степени высокоморальное,
облагораживающее действо. Пожилые дамы Йоркшира
раздеваются перед фотокамерой, преследуя
конкретные цели:
а) помочь фонду
исследования лейкемии с помощью продажи
шокирующего чванливую публику календаря;
б) разобраться с
собственными комплексами и проблемами;
в) разоблачить
заскорузлый возрастной шовинизм общества. В
самом деле, кому нужны сегодня ответственные, но
седовласые служащие? Кому интересна женщина за
пятьдесят? Она непривлекательна? Не женщина?
Теперь представьте себе
не пляж нудистов, а чопорный мелкокалиберный
городок Нэпли. 12 эдаких мисс Марпл — членов
тошнотворного женского клуба, где пекут кексы,
слушают лекции о брокколи и поют гимн
«Иерусалим». Раздеться в Нэпли догола — то же,
что прыгнуть солдатиком с Биг-Бена.
Сногсшибательная фотосъемка (лучший из номеров
фильма, в котором обнаженные «девушки» перед
камерой занимаются привычными занятиями:
глажкой, разведением цветов, готовкой)
превращает буклированных, пронафталиненных
«завсегдатальниц» женклуба из тетушек, бабушек,
вдов и свекровей во всемирно знаменитых: мисс
Январь, мисс Апрель, мисс Сентябрь. Какая
дерзость: взорвать социальные табу! Какой вызов
общественной половой унификации по бройлерному
признаку — 90-60-90!
При этом камера непостижимым
образом избегает пошлости, сохраняя
целомудренный, «чисто английский» взгляд на
женщину. Календарь получается безупречным
произведением искусства. А фильм доказывает
навязшее в зубах «у возраста нет плохой погоды»
простым и блестящим способом. С помощью
шикарного созвездия актрис. После выхода
календаря Нэпли — другой город. Ощущение, что во
всем мире что-то изменилось. Во всяком случае,
ханжества стало чуть меньше. Неслучайно
знаменитой оказалась фраза одного из мужей о
самом ханжеском издании: «Дорогая, ты голая в
«Телеграфе»!».
При всей
сосредоточенности на социальных проблемах
британское кино демонстрирует богатство
нюансировки мира в отличие от одноцветных
суждений о нем. И волшебная история про «12
месяцев», конечно, имеет под собой реальную
основу (настоящие «девушки» собрали больше
полумиллиона фунтов стерлингов, их календари
обогнали по продаже календари Бритни Спирс в
США).
Документальная «Песнь
тела» Саймона Паммелла — экспериментальная
визуальная симфония в духе знаменитых картин
Годфри Реджио. Потрясающие документальные кадры
от Дзиги Вертова до современной телехроники
Саудовской Аравии монтируются в философское
размышление о жизни ни больше ни меньше как
человечества. Вот оно рождается, маленькое,
недоношенное, нуждающееся в защите, помощи.
Делают неуверенные первые шаги: темнокожие,
белые, азиаты. Первый поцелуй. Человечество любит
и ненавидит, старится и умирает. Во второй части
инфантильное, злобное человечество увлеченно
занимается самоистреблением. Камера отъезжает, и
мир становится похож на материю с броуновским
движением клеток. Они смыкаются, отталкиваются…
беспрестанно делятся. И ты гонишь от себя
сбежавшую с экрана волну ассоциации. Не рак ли
это?
Лариса МАЛЮКОВА,
обозреватель «Новой»
15.04.2004
|
