20 ЛЕТ НАЗАД МЫ ПОПРОЩАЛИСЬ С ЛЕГЕНДАРНЫМ ЖУРНАЛИСТОМ АНАТОЛИЕМ АГРАНОВСКИМ
Он ушел по тайному
сговору с судьбой
Анатолий
Абрамович не каждый день появлялся в редакции;
кажется, в новом здании «Известий» на Тверской
даже не обзавелся рабочим местом. Спецкоры при
секретариате — это была их привилегия — не
дежурили по номеру, не участвовали в выпуске,
если не планировалась их собственная статья.
Приходил, когда хотел поискать в редакционной
почте интересное письмо для будущей
командировки, обговорить с коллегами текст
готового очерка или заголовок — этим он никогда
не пренебрегал, просто пообщаться. Приходил, как
из другого, несуетливого мира, неспешный,
приветливый, чуточку экстравагантный. Среди
коллег находились завистники: «Нам бы такой
режим, и мы бы смогли…». Нет. Не смогли бы.
Причина не только в том,
что в человеке от Бога — в природной одаренности,
— в преимуществах таланта над способностями,
поскольку весь наш долгий двадцатый век родил
только двоих сравнимых, хотя и очень разных
журналистов: первая половина — Кольцов, вторая —
Аграновский. Причина еще и в том, что уже не от
Бога, а от самого себя: в воспитании характера, в
выдержке и самодисциплине, позволяющей
переносить перегрузки профессиональной
ответственности перед людьми и обществом.
Опубликованные уже после
его смерти отрывки из записных книжек лишь
слегка приоткрывают нам, из какого
небеззаботного мира приходил в редакцию
Аграновский, как прожил эти отпущенные на
подготовку газетного материала-однодневки
недели и месяцы (а то и годы — между замыслом и
осуществлением) этот легкий в общении человек,
поставивший сам себе сверхзадачу — убедить
читателя в том, в чем убедился сам, протащив его
через все свои мучительные сомнения и открытия,
позволивший себе быть не соглядатаем, а судьей
жизни. Такое бремя выдержит не каждый. По себе
знаю.
Дело в том, что мне
довелось побывать у него в ученицах не в
переносном, в каком он для многих известинцев был
ориентиром, а в самом буквальном смысле. Наша
общественная приемная попросила меня выслушать
группу гражданских летчиков из одного из самых
северных авиаотрядов Тюменской области,
обслуживающего новые нефтяные районы страны.
Летчики хотели бы
встретиться с Анатолием Аграновским, читали его
статьи на экономические темы, но он, кажется,
нездоров. Итогом разговора с северянами было мое
решение лететь в Тюменскую область. А через
некоторое время Аграновский пришел в редакцию и
попросил меня отдать ему оставленное летчиками
письмо и, при возможности, устроить встречу с
авторами, что я беспрекословно и сделала. Но на
мыс Каменный Аграновский так и не полетит,
грустно скажет, что выбрал другое письмо. Он
никогда не говорил о болезнях. Да никогда и не
выглядел больным. Возможно, причиной отказа его
от поездки на Крайний Север были нездоровье,
сердце, запрет врачей. Ведь не пройдет и полугода
— и Аграновского не станет.
Прочитав первый вариант
корреспонденции, Анатолий Абрамович сказал:
«Нет, недодержала. Торопитесь, надо поработать».
Интересно, что, вбирая в себя подсказки
Аграновского, мучительно продвигаясь к
окончательному варианту, я уже без всяких
подсказок ощущала, что в статье что-то не дожато,
что ей по-прежнему чего-то не хватает. И пока не
нашла коротенький первый абзац, как бы и не
обязательный, пейзажный, неожиданно для себя
вспомнив желтый пляжный, как на юге, песок мыса
Каменного, а под ним — жесткий слой слежавшегося
льда вечной мерзлоты (как второй твердый слой
конфликта), не поставила точку. На этот раз
вердикт Аграновского был мягче — можно сдавать.
Был ли он в самом деле
удовлетворен моей работой? Вряд ли. Он бы еще
подержал. Это он должен был писать о мысе
Каменном. И написал бы лучше, крепче,
убедительнее.
В
сегодняшней журналистике я, честно говоря, его не
вижу. Разве что на телевидении. А что? Обаятелен,
сочинитель и исполнитель авторской песни,
прекрасный рассказчик, даже не чужд экстриму —
катапультировался, спускался в водолазном
скафандре на дно Нила. Но все это, что составило
бы привлекательный «имидж» современного
телеведущего или репортера, было для него чаще
просто разрядкой, отдыхом, забавой в сравнении с
изнуряющим «шахтерским» трудом проблемного
очеркиста.
Двадцать лет нет с нами
Аграновского. Поторопился, недодержал… Вряд ли
облегчу его близким душу, если поделюсь странной
догадкой. Мне кажется, люди крупные, с прочным
стержнем и стойкими убеждениями, по тайному
сговору с судьбой уходят не в срок, а когда
кончается их время, которому они отдали все силы
ума и таланта. Так было с Твардовским, когда у
него отняли его детище — «Новый мир».
Приспособиться к новому зигзагу жизни было бы
для них равно отказу от самих себя. Тому и другому
было по 62 года.
До сих пор спорят, кем был
Аграновский: журналист? писатель? Спор не
бессмыслен. Может ли журналист быть безъязыким
свидетелем, должен ли писатель быть поводырем у
слепой жизни? У Аграновского нет ни вымышленных
сюжетов, ни придуманных героев. Не всякое письмо
его «звало в дорогу». Отбор бывал долгим, иногда
мучительным. Скажу злее — не всякий крик о
помощи, даже очень страшный, становился
предметом газетного материала. Иногда можно было
обойтись звонком или письмом «в инстанции». Он,
бывало, подолгу не писал — не выковыривалась
тема из жизненного потока. Иногда проходили мимо
ах какие сюжеты! Но тема затоптана, а новый
поворот не находится. И герой очерка не во всем
совпадает со своим прототипом. Что поделаешь,
человек и шире, и у€же своего образа.
Значит, журналист.
Типические родовые признаки газетчика: никакой
отсебятины, тема общественно важная, а потому
острая; позиция прочная, обеспеченная
доказательствами. Газетные материалы умирают
быстро. Читать их через год никто не будет, даже
если собрать в книжку и приделать предисловие. Но
проблемные очерки Аграновского и сегодня
доставляют наслаждение, даже и те, где проблемы
больше нет. Впрочем, проблемы в них остаются,
пусть и с устаревшим сюжетом. «Кто изобрел
паровоз — знают все. А кто изобрел ездить по
расписанию?» — это из очерка «Порядок», где сюжет
вчерашний, а тема вечная: о важности труда
управленца, по-нынешнему — чиновника.
Аграновский
обычные слова умел наполнять необычным смыслом:
«Если рыба молчит, то можете себе представить,
как молчит рыбная мука». Это сказано о списанном
налево корме для телят. Очерк «Снос» начинается и
завершается так: «Конечно, строить города было бы
легче, если бы не было людей. Но они есть». Над
заглавием он бился неделями, иногда и более того
— все время, пока писал. Но были они всегда точны
и афористичны. Очерк о латышском колхозе был
назван цитатой из Тита Ливия: «С весельем и
отвагой победителей». Так напутствовал Публий
Корнелий свои войска перед битвой с
карфагенянами. Аграновский знает силу слов и
умеет ею пользоваться. Значит, писатель? Автор —
это личность, и личность определяет профессию, а
не наоборот.
Он не был диссидентом, а
оппозиция его, как теперь говорят, была
конструктивной. Но кажется, он один своими
очерками мог подготовить всю предстоявшую
перестройку. В том мире, из которого он ушел, не
услышав грохота обвалившейся системы, его
сохраняло имя, нажитое мастерством. Анатолий
Абрамович жил с отвагой и весельем победителя, но
не заблуждался, знал. Рассказав о памятнике
Есенину в Москве, стоявшем по пояс во ржи, он с
огорчением продолжил: «Рожь скосили, и разбита
вокруг Есенина обычная цветочная клумба.
…Колосья в большом городе были нарушением
привычного. Так и тянуло убрать их вовремя и без
потерь. Очень трудно жить «в порядке исключения».
Чуть зазеваешься — скосят».
Можно, конечно, продолжать
гадать: как вписался бы он в нынешнее время,
принял ли бы мир с иными нравственными нормами,
где «чем больше добра у людей, тем меньше
доброты», или чувствовал бы себя, по собственному
выражению, «как лиса в меховом магазине»?
Ирина ДЕМЕНТЬЕВА
15.04.2004
|
