NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

ВОЛЬНЫЙ СЫН ПРЯМОГО ЭФИРА
Мистеру «Обаяние» российского эфира — 70 лет
       
Владимир Владимирович с внуком Гошей. (Фото Виктории Ивлевой)
    
       
52 года он говорит по-русски. Из них 34 — по радио и телевизору. По факту рождения он может стать президентом США. Ограничился пока постом президента Академии ТЭФИ. «Новая» поздравляет любимого телемастера с юбилеем, а заодно и с первым апреля и предлагает отныне читать аббревиатуру ВВП как Владимир Владимирович ПОЗНЕР.
       
       — Вы приехали в Россию 18-летним. Кто вас учил русскому языку?
       — Да никто. Дома у нас говорили только по-французски. Ходил в кино, раз двадцать смотрел «Александра Невского», «Молодую гвардию» — и влюбился в Нонну Мордюкову, в чем и признался ей много лет спустя в эфире. На что она среагировала достойно: «Женись!». Ну и книжки, разумеется.
       — Какие?
       — Первая, которую прочитал по-русски, была, представьте себе, «Овод». Начинается она, между прочим, по-итальянски, так что легкая путаница возникала. Но ничего, в университете вступительное сочинение написал на пять баллов.
       — На биофаке еще застали разборки с генетикой?
       — На излете, 54-й год. Лысенко пришел на лекцию — его освистали. Выгнали из аудитории Лепешинскую с ее бредом, что «из неживого получается живое».
       — А как из биолога получается журналист?
       — Случайно. Постепенно. Думал: раскрою-ка, черт возьми, тайны мозга! Но уже к третьему курсу понимал, что нет. Не ученый я. Когда мне сказали, что есть некое место в АПН, — я туда бросился просто сломя голову. Это была главная редакция политических публикаций. Что это такое, я понял только через два года. В военкомате тетка смотрит мое военное дело: а, из КГБ! Кто — я из КГБ?! Значит, два года я работал в чисто гэбэшном подразделении, вообще не подозревая об этом. Ну я и ушел — в апээновский журнал «Совьет лайф».
       — Тоже, прямо скажем, не самый чистый источник…
       — Журналистики в чистом виде тогда вообще не было, не вам рассказывать. Пропаганда. Старались не врать, но…
       — Умалчивать. Тоже, конечно, тонкое искусство. Но пропаганда — все-таки суррогат журналистики, разве нет?
       — Я занимался пропагандой довольно много лет и, при наличии убеждений, считаю это вполне достойным и даже увлекательным занятием.
       — Откуда у вас, американца, взялись советские убеждения?
       — Именно оттуда. Я очень хорошо знаю капитализм, и поверьте мне, это глубоко несправедливый строй. И я далеко не его любитель. Хотя, как говорил Черчилль, ничего лучше пока не придумали. Это, к сожалению, правда.
       — Когда вы вступили в партию?
       — В 67-м.
       — О, 33 года — сакраментальный возраст! Время постижения истины?
       — Ну, до истины мне было далеко. Как, впрочем, и сейчас. Хотя над этим своим вопросом с партией я мучился довольно сильно. С одной стороны — парень я идейный, с другой — уж очень многое мне не нравится… И один мой старший товарищ, между прочим, латышский стрелок, сказал: «Володя, если ты хочешь что-то изменить, это надо делать изнутри».
       — Господи, неужели даже вы питали эту иллюзию?
       — О, я-то как раз был крупным специалистом по иллюзиям. Вот сейчас я перевожу свою книжку, которая так и называется: «Расставание с иллюзиями».
       — Она написана по-английски?
       — Да, и ценой ужасных мучений. Потому что я разбирался в этой книге с собой и со своим отцом. И эти разборки один на один с листом бумаги были очень тяжкими. Куда мы идем, способны ли вообще учиться?
       — Это не иллюзии, это вопросы.
       — Но когда-то я отвечал на них: да, да, да… Теперь понимаю, что был слишком… оптимистом. Ведь русский взгляд депрессивен: все плохо, и всегда будет плохо. Я так не считал, верил в разум… Но с возрастом я разочаровываюсь в человеке. Теряю веру в его здравый смысл.
       — Танец с граблями?
       — Да, во всем мире. Причем грабли все наращивают разрушительную мощь… Наступишь — голову оторвет. Почему люди не накапливают опыт? Почему генетическая память не передает, что вот так делать не надо, это проверено, это катастрофа…
       — Это вопрос пропагандиста или биолога?
       — Обоих. Я по образованию физиолог человека, поэтому вопрос о мозге, об этом уникальном аппарате, который работает на два процента, меня мучает. Условные рефлексы не передаются. Значит, наш опыт — это условный рефлекс? Значит, мы — как собака Павлова?
       — А что за тяжелые разбирательства с отцом?
       — Я не хотел здесь жить. Как он вернулся сюда к себе домой, уехав четырнадцатилетним из Петрограда, так я хотел к себе, в Нью-Йорк, хотел к себе домой. И он сказал мне, что, если я только рыпнусь, он заявит куда следует — и меня посадят.
       — Как он вообще рискнул вернуться?
       — А как все сторонники Советского Союза — не верил ничему. К счастью, мы приехали уже в декабре 52-го. А Усатый дал дуба в марте. Я до сих пор праздную 5 марта. Чуть раньше — папу, конечно, расстреляли бы, а нас всех посадили.
       — Владимир Познер-старший был крупным продюсером. А вы никогда не пробовали себя в кино?
       — Нет. Хотя, между прочим, получал приглашения — от Марлена Хуциева, в «Заставу Ильича» и «Июльский дождь». И в театр — в старый «Современник», на главную роль в спектакле «Двое на качелях».
       — Ого! Впрочем, мне рассказывали, что вы были первым красавцем Москвы. Странно, что вы не пошли в кино.
       — Папа уберег. Очень меня остерегал: не суйся, говорит, в этот гадюшник — там сплошная зависть, грызня и подсиживание.
       — Ну да. В отличие от пропаганды. Он так и не расстался с иллюзиями?
       — Мы никогда с ним об этом не говорили. Признаться в такой ошибке человеку бывает не под силу. Но я думаю, под конец он все-таки понял. Хотя он всегда оставался убежденным сторонником социализма. Как и я, всему находил оправдание. Да, тяжелая страна; да, не было никогда здесь демократии и свободы; да, менталитет у людей ущербный, но в такой стране добились поголовной грамотности и так далее… Такая система аргументации…
       — Но каким бы убежденным сторонником социализма вы ни были, трудно поверить, что «с вашим сердцем и умом» вы оставались таким уж бестрепетным монолитом…
       — Это правда. Монолит довольно потрескавшийся…
       — А первая трещина?
       — 68-й год. Думаю, как у многих.
       — Но вы ведь не ушли из АПН?
       — Нет, я думал, что все еще можно изменить. Что он возможен, этот «социализм с человеческим лицом». Между прочим, я до сих пор убежден, что Запад не хотел этого допустить точно так же, как и Советский Союз. Потому что против такой модели возражать невозможно: свобода плюс социальные гарантии. Все переживания Запада по поводу вторжения в Чехословакию — вранье, крокодиловы слезы. Им только этого и надо было. Ведь какой колоссальный пропагандистский маневр! А я мечтал о таком «социализме».
       — Вы до сих пор полагаете, что это возможно? Причем не где-нибудь в Швеции или в Кувейте, а у нас, с нашим знаменитым менталитетом?
       — Теперь я думаю, что социализм вообще никаким быть не может. Это как лабораторный человек Франкенштейна. Его придумали, а он не работает. Ни «справедливый» — никакой.
       — И эта ваша «трещина» 68-го года… Она не мешала вам работать?
       — Я ее, конечно, всячески заклеивал. И, к счастью, не должен был эти события комментировать. А когда я работал уже на Гостелерадио и меня не пускали на внутренний экран — это тоже было счастье. Потому что если бы я оказался политобозревателем, то моя судьба сложилась бы так же, как у всех политобозревателей тех лет.
       — То есть вам бы пришлось не только умалчивать, а врать уже напропалую?
       — Возможно, я делал бы это лучше, чем многие из них.
       — То есть врали бы честнее? Искреннее?
       — Я не антисоветчик. Но, повторяю, судьба меня хранила и, в отличие от них, не дала полностью отождествиться с системой. И теперь, когда система, надеюсь, умерла, — все они тоже, в общем, превратились в политические и профессиональные трупы.
       — А вы оказались рупором гласности.
       — Ну, я свою роль не преувеличиваю. Хотя первый телемост Ленинград — Сиэтл был первым настоящим примером гласности на телевидении.
       — А кто вообще придумал телемосты?
       — Это не один человек. Там многие приложили руку, и я в том числе. Была группа людей — советских и американских, которые просто по-настоящему испугались того напряжения, которое сгущалось между нами, когда прекратились всякие отношения: спортивные, научные, культурные — все кончилось. Империя зла, все такое — война могла начаться очень легко. И был такой Иосиф Гольдин, он умер совсем еще молодым человеком… И была у него мечта. Во всех крупных городах мира поставить гигантские телеэкраны. Люди всего мира видят друг друга. И не только видят. Они могут общаться, разговаривать, махать друг другу… И тогда мир станет другим. Потому что когда ты уже видишь человека, видишь его детей, то он для тебя уже не отвлеченный «китаец», «русский», «араб» — а живая душа. Я думаю, он был прав.
       — Однако не все телемосты, я слышала, были так дружественны и прекрасны. Скандал с Шевченко совсем не работал ни на солидарность, ни на разрядку, ни на смягчение нравов. Да и вам изрядно повредил?
       — О, это было намного раньше. Еще на Иновещании. Американцы не сообщали, кто будет на том конце. И вот, не угодно ли: тема — избрание, с позволения сказать, Андропова. Среди участников — бывший советский дипломат Аркадий Шевченко, перебежчик. И я узнаю об этом в эфире. И понимаю, что все, кранты. Потому что разговаривать с ним я вообще не имею права. Запрещено. Ни матом послать не могу, ничего. Что мне делать? Встать и уйти? Как объяснить это американской аудитории? Испугался? Невозможно. Я понимаю, что дорабатываю свои последние минуты в Гостелерадио, Шевченко отрабатывает свой гонорар, по полной обкладывая КГБ со всех сторон. Должен последовать мой комментарий…
       — И что же вы сказали?
       — Сказал, что вообще не люблю предателей, ни ваших, ни наших. А этот человек — он предал не только свою страну, что, на взгляд многих, может быть, и похвально. Он предал свою семью. И, когда он остался в Штатах, его жена — повесилась. (Надо понимать, что такое семья в системе ценностей американцев.) И я с таким соотечественником не то что разговаривать — я с ним на одном поле… не сяду.
       — Что, так и сказали? По-английски?
       — Ну не по-китайски же. Возникла некоторая пауза. Потом я увидел, что Шевченко сидит, закрыв лицо руками…
       — Владимир Владимирович, но это же запрещенный удар…
       — Это политика. И мы, политические животные, не были травоядными… К тому же у меня не оставалось выхода, и не надо думать, что это добавило мне популярности у начальства. На следующий день, в девять утра, меня вызывают к Лапину. Сидит этот крокодил. Все зампреды — весь синклит. Лапин смотрит на меня с плохо скрываемым отвращением: «Как вы могли разговаривать с такой мразью?». А по-моему, говорю, я правильно сделал. «Нет, вы неправильно сделали и вообще не доросли до такой работы». — «Значит, я могу быть свободен?». И тут он просто багровеет: «А вы знаете, что наша работа — как у сапера, ошибаемся один раз?!». Тогда я сказал: «Я к вам нанимался не сапером, это во-первых. А во-вторых, сапер знает, что свои постараются его вытащить. А мы знаем, что именно свои постараются утопить».
       — У вас ведь было на Иновещании особое положение?
       — В те годы существовал так называемый потолок: гонорары составляли строго определенный процент от вашей зарплаты. Плюс обеспечь внештатных авторов. А я писал ежедневный комментарий. Каждый день по три минуты. И освобождался от внештатников. И — никакого потолка.
       — И без цензуры?
       — Ну конечно! Я ведь писал по-английски. Без главлита — раз, без потолка — два, без внештатников — три. Конечно, особое положение.
       — Но когда человека ставят в такое положение, на него в чем-то рассчитывают… Особенно когда речь идет о Лапине.
       — Когда меня выгоняли с Гостелерадио за то, что в 80-м году я назвал Афганистан ошибкой, о которой мы будем жалеть, Лапин сказал: «Выгнать Познера — не фокус. Но кто будет работать?». Он был человеком очень тяжелым и, я думаю, плохим, и антисемитом зоологическим… Но это был — Дракон. А остальные — генрихи, бургомистры, шпана. А если вы намекаете на мою связь с некой конторой, я бы уж, наверное, был выездным…
       — Я намекаю совсем на другое. Может быть, нашим медийным руководителям нужен был человек, который закрывал бы нишу цивилизованного пропагандиста?
       — Хорошая мысль. Но знаете, в советское время именно на Иновещании были блестящие люди. К тому же носители языка, люди оттуда, то есть убежденные, работавшие не за партбилет, и поэтому их пропаганда совершенно по-другому звучала. А наши? Из Иновещания пришли Влад Листьев, Любимов, Миша Осокин, Захаров… Элита. Там по-другому мозгами надо было шевелить. И другие мозги формировались.
       — Какие?
       — Такие, которые работают, возможно, не на два, а на четыре процента…
       — Всю жизнь вы — в прямом эфире. Это отражается на самоощущении?
       — Такого драйва, выброса адреналина не дает ни одна форма. Что, в конечном счете, омолаживает чрезвычайно. Говорю как физиолог.
       
       Алла БОССАРТ
       
01.04.2004
       

Обсудить на форуме





Производство и доставка питьевой воды

№ 22
1 апреля 2004 г.

Наши даты
«Новой» — 11 лет. Наш праздник навсегда!
Обстоятельства
Спецоперация «Степанов». Ходорковский как Нельсон Мандела
В Нижнем Новгороде разразился «уотергейтский» скандал
Расследования
Тайна операции «Марракунда». Задача по освобождению офицеров спецслужб будет решена любой ценой
А теперь о скачках: скачали 1 млрд долларов. Реакция первого замгенпрокурора Юрия Бирюкова
Встречный бой. Платон Лебедев официально обвинил прокуроров Бирюкова и Каримова в должностных преступлениях
Армия
С выпускного бала — повзводно!..
1 апреля — не только День смеха, но и начало весеннего призыва
Военкоматам удалось обмануть тысячи призывников
Инициатива Филиппова находит гневный отклик
Право — матери
Главком ВМФ не способствует ядерной безопасности
Симптомы Куроедова. Флот остро волнуют кадровые вопросы
Инострания
Миф об Ариэле. Репутация Шарона нуждается в серьезной отмывке
Бельгийским летчикам поручено патрулировать не только свое небо
Русский бунт — осмысленный и милосердный. Это главное достижение латвийской демократии
Свидание
Владимир Познер — вольный сын прямого эфира
Лена Ленина — мозг нации
Люди
Желатель и стремитель. Прораб Примакин знает, кто виноват и что делать
Библиотека
Юрий Рост. «Петров день»
Хайку живе! Первый японский поэт начал писать по-русски
Детектив Дубровский в администрации президента
Вольная тема
Пушкин, его жена, его собака и группа «Кирпичи» — глазами современных школьников
Сюжеты
Без винила виноватые. Специальный репортаж из онемевшей Апрелевки
Музыкальная жизнь
Антоновские яблоки
Ровно 35 лет назад Deep Purple записали «Апрель»
Культурный слой
Рашка, который чебурахается
Сектор глаза
Самые счастливые лица России зафиксированы в 30-х годах
Спорт
Чешский штандарт Петржелы
На глазах болельшиков произошло превращение главного тренера тольяттинской «Лады»

АРХИВ ЗА 2004 ГОД
95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 35-36 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2004 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100